Американцы, как и россияне, приписывают канцлеру Бисмарку красивые фразы. Одна из часто цитируемых звучит так: «Бог любит дураков, пьяниц и Соединенные Штаты Америки». Но любит ли он Америку по-прежнему?

Проблема «разочарования мира» в Америке беспокоит американскую элиту, поскольку подрывает представление американцев о собственной лидирующей роли и требует решительных мер. Вопрос лишь в том, какие меры могут помочь. Среди разнообразных голосов слышны сетования, что Америка перестала быть тем вестником и защитником свободы, которым она была в предыдущие эпохи. Место идеала свободы занял «либеральный мировой порядок», подозрительный для других народов и непонятный самим американцам. Более того, это словосочетание, использовавшееся демократическими администрациями Клинтона и Обамы, приобрело отчетливо партийное звучание, особенно когда кандидат в президенты Хиллари Клинтон противопоставила «либеральный мировой порядок» лозунгу своего соперника Дональда Трампа «Америка прежде всего»[235].

В последние годы стало популярно сравнение Соединенных Штатов с империей (еще поколение назад использовавшееся только в ругательном смысле). За двести лет своей истории, пишут некоторые авторы, США и в самом деле прошли путь Рима — от республики до империи[236].

Разочарование в попытках либерализации мира привело к новому взлету влияния теоретиков реализма в международных отношениях. Автор одной из самых популярных книг конца второго десятилетия XXI века Джон Миершаймер с удовольствием разделывался с «либеральными заблуждениями», отстаивая главную мысль: «Национализм и реализм почти всегда побивают либерализм»[237]. Следовательно, стратегически мыслящий политик должен ориентироваться именно на реализм.

Проблема со следованием этому простому совету лежит, однако, не во внешнем мире, а в самих Соединенных Штатах: внешняя политика страны традиционно подчинена внутренним задачам поддержания национальной гордости и сохранения единства, а потому должна преследовать благородные с точки зрения большинства американцев цели. Альтернатива этому в американских условиях — не реализм, а изоляционизм. В терминах американской теории международных отношений Миершаймер призывает вернуться к одной из четырех «больших стратегий», которые США брали на вооружение в предыдущем столетии, — поддержанию регионального баланса сил (offshore balancing). Однако в Вашингтоне сохраняют свое влияние сторонники как изоляционизма, так и политики «вовлечения» (selective engagement), а также никуда не делись теоретики американского глобального доминирования (global dominance). Старые и новые языки описания роли Америки в мире борются за доминирование в теории и практике международных отношений.

Серьезной проблемой для США и остального мира остается слишком тесная связь между задачами американской внешней политики и внутренними проблемами страны. Американская повестка дня постоянно проецируется на внешний мир, и в нагрузку к стратегическому планированию дипломаты и генералы должны обеспечить соответствие внешнеполитических целей американскому образцу. Так, отправляя войска в Афганистан через несколько недель после удара по Америке, президент Джордж Буш-младший имел в виду лишь краткосрочные цели — выгнать террористов из пещер Тора-Бора, но уже в конце 2001 года в США обсуждались такие задачи предстоящей операции, как, например, обеспечение равноправия афганских женщин[238].

Для многих в США военный контроль над Афганистаном имел смысл только как основа для переделки местного общества. Послевоенные Западная Германия и Япония до сих пор обсуждаются как удачная модель демократизации, проведенной с помощью американской оккупации. Именно попытка решить эту задачу объясняет, почему американцы задержались в этой стране на двадцать лет и ушли намного позже того, как «Аль-Каида» была разгромлена, а ее лидер убит. Уход из Афганистана в 2021 году, безусловно, означал окончание этого этапа американской внешней политики.

Когда Россия перешла к активной внешней политике, оказалось, что Вашингтон не может противостоять затеянному Москвой переделу границ, а подъем Китая поставил под вопрос и американское экономическое лидерство. В результате президент Дональд Трамп объявил об отказе страны от многих внешнеполитических обязательств, в том числе о выводе войск из Афганистана, а президент Джо Байден не стал пересматривать это решение — в отличие от большинства внутриполитических указов Трампа.

Именно эти шаги позволяют говорить о завершении не только «войны с террором», но и более длинного периода американской истории — эпохи интервенционизма, пришедшей в годы Второй мировой войны на смену полутора столетиям изоляционизма. В словах Трампа и в действиях Байдена можно при желании расслышать и рассмотреть окончание этой эпохи. Не завершившийся пока внутренний кризис в Соединенных Штатах тоже, казалось бы, подталкивает Америку вернуться к изоляции. Конечно, в американском обществе есть множество критиков этой позиции: «Закат Запада, определяемого как свобода, право и самоуправление»[239], не только бьет по международным позициям страны, но и углубляет ее внутренние расколы.

Именно поэтому мне все же представляется, что мы присутствуем не столько при окончании какого-то старого периода, сколько при начале новой эпохи американской истории. США не вернутся к состоянию до 2001, 1989 или 1941 года. В самом деле, двигателем американской политики является не только (а может, и не столько) обеспечение экономических преимуществ собственных компаний над иностранными конкурентами, но и поддержание веры в особое предназначение Америки как «града на холме», примера для остального человечества. Не стоит ждать возвращения изоляционизма, да и громкое заявление Байдена об «окончании эры крупных военных операций, направленных на переустройство других стран», легко может оказаться пересмотренным уже сейчас — если, например, российско-украинский конфликт будет представлен как экзистенциальная угроза американским идеалам (или это может произойти при следующем президенте Соединенных Штатов). Дело в том, что внутриамериканский запрос на «исправление мира» как на способ сохранения единства американской нации никуда не исчез, и речь сейчас может идти скорее об изменении формы внешней политики США, чем ее содержания.