Действующие лица в Вене:
Император Франц-Иосиф I
Эрцгерцог Франц-Фердинанд и его жена герцогиня Гогенберг
Австрийский премьер-министр граф Карл Штюргк
Венгерский премьер-министр граф Стефан Тисса
Министры иностранных дел: Алоиз Эренталь (1906–1912) и граф Леопольд Берхтольд (1912–1915)
Министр финансов и по делам Боснии и Герцеговины Леон Билинский
Начальник генерального штаба генерал Конрад фон Гётцендорф
Германский посол Генрих фон Чиршки
Российский посол Николай Шебеко
Сербский посланник Иован Иованович
Переставшая быть «защитницей Христовой веры» от ислама и превратившаяся в угнетателя славян, католическая Австро-Венгерская монархия выглядела величественной только со стороны. Внутри ее давно раздирали противоречия — прежде всего межнациональные. В начале 1859 г. знаменитый революционер Александр Герцен утверждал, что Австрия — «не народ, Австрия — полицейская мера, сводная администрация, величайший исторический призрак, который когда-либо существовал. Только когда ее отменят, тогда только люди настоящим образом удивятся, как могла существовать такая нелепость, сшитая из лоскутков конгрессами и упроченная глубокими дипломатическими соображениями».
Однако и через 55 лет, на которые пришлось почти все царствование Франца-Иосифа I, «лоскутная монархия» продолжала существовать. В 1867 г. она стала двуединой и получила название Австро-Венгрия, после того как император из старинной династии Габсбургов возложил на себя венгерскую корону. Австрийские немцы и венгры стали равноправными господами империи, в которой появились два премьера и два парламента, но сохранилась единая армия и флот, общие военное, финансовое и внешнеполитическое ведомства.
Император Франц-Иосиф
Славянское население осталось «гражданами второго сорта», поэтому недовольство сложившимся положением росло из года в год. Если чехи и словаки предпочитали легальные формы политической борьбы внутри империи, то южнославянские народы стремились к созданию своего государства. Наиболее подходящей основой для него виделась Сербия. Боевым кличем в этой среде звучало слово «Пьемонт» — название северо-западного региона Италии со столицей в Турине, который стал ядром ее национального объединения в 1859–1860 гг.
У правящей верхушки Двуединой монархии имелись два варианта решения проблемы — жесткий и мягкий, подавление или, напротив, расширение прав славянских народов. За первый путь выступала венгерская аристократия, влияние которой на политику империи было весомым, хотя и не определяющим. За второй — не кто иной, как Франц-Фердинанд, оказавшийся главным защитником славян в доме Габсбургов. Находившийся на престоле с 1848 г., император Франц-Иосиф, которому в 1914 г. исполнилось 84 года, не хотел никаких перемен.
Та же дилемма была и в отношениях с Белградом. Как заметил британский историк Джордж Гуч, «перед государственными деятелями Австро-Венгрии были два пути — раздавить Сербию или подружиться с ней. Эренталь и Берхтольд не сделали ни того, ни другого».
Назначение в 1906 г. генерала Конрада фон Гётцендорфа начальником генерального штаба и Алоиза Эренталя министром иностранных дел Австро-Венгрии показало, что империя переходит к активной (многие говорили — агрессивной) политике. По словам Фея, они «очутились в роли докторов, которым предстояло испробовать радикальные средства для того, чтобы спасти пациента от смерти. К несчастью больного, доктора коренным образом расходились в диагнозе и методах лечения, как это часто бывает с врачами, и недолюбливали друг друга». Гётцендорф был откровенным милитаристом, считая военную силу лучшим, если не вообще единственным, средством решения всех международных проблем, о чем открыто говорил, не думая о возможных последствиях. Эренталь тоже полагался на силу, но отдавал предпочтение дипломатии. Это особенно четко проявилось в случае с аннексией Боснии и Герцеговины.
Алоиз фон Эренталь
Судьба двух провинций решилась 16 сентября 1908 г. в замке Бухлау, который принадлежал Берхтольду, в то время — послу в Петербурге. Эренталь пригласил туда своего русского коллегу Извольского для доверительной беседы. У обоих министров были замыслы, для осуществления которых требовалось согласие другой стороны. Разговор возник не вдруг. Годом раньше Извольский уже говорил Эренталю, что после поражения на Дальнем Востоке и потери Порт-Артура «основой для расширения военного и морского могущества России является Черное море», а Босфор и Дарданеллы должны быть открыты для прохода ее военных кораблей. О проблеме Константинополя и проливов мы поговорим в следующей главе, а пока лишь обозначим тему. Изменение статуса проливов требовало согласия других держав, поэтому русский министр начал объезд европейских столиц, чтобы прозондировать почву. В лице Эренталя он нашел заинтересованного собеседника. Австрийский министр, в свою очередь, хотел покончить с проблемой Боснии и Герцеговины, в управлении которыми постоянно сталкивались интересы военных и гражданских властей. Кроме того, младотурки, пришедшие к власти в Константинополе в июле 1908 г., могли попытаться вернуть оккупированные провинции под свое управление.
Что же произошло в Бухлау? Переговоры велись без свидетелей и без протокола. Как отметил историк Анатолий Игнатьев, они «отнюдь не носили идиллического характера, сопровождались взаимными обвинениями в неверности согласию и привели к достижению договоренности лишь после длительного жаркого спора». Извольский согласился на оккупацию Боснии и Герцеговины при отказе Австрии от дальнейшего продвижения в сторону Салоник и от прав на побережье Черногории, Эренталь — на открытие проливов для русских кораблей и поддержку соответствующего демарша Петербурга. «Казалось бы, — продолжал Игнатьев, — что при такой атмосфере результаты встречи следовало точно зафиксировать. Между тем собеседники предпочли ограничиться неофициальным джентльменским соглашением, что оставляло каждому определенную свободу трактовки. Не были уточнены ни срок аннексии, ни время выдвижения Россией вопроса о пересмотре статуса проливов, ни процедура оформления предполагаемых изменений».
Договоренность становилась политическим решением после ее одобрения обоими императорами, однако России требовалось согласие других держав, а Австрии — нет. Эренталь сразу же воспользовался этим и 29 сентября разослал австрийским послам письма Франца-Иосифа главам иностранных государств с извещением о намеченной на 7 октября аннексии; письма надлежало вручить двумя днями ранее. Получив его 5 октября, болгарский князь Фердинанд немедленно провозгласил полную независимость от Турции и объявил себя царем (министры в Бухлау заранее согласились на это), поэтому Вена объявила об аннексии уже на следующий день.
Извольский, отрапортовавший царю об успехе переговоров в Бухлау и спокойно продолжавший консультации со своими коллегами в Европе, узнал о случившемся из газет перед самым прибытием в Париж. Германия и Италия согласились поддержать требования России в обмен на некоторые услуги. Первая не конкретизировала свои пожелания. Вторая намеревалась потребовать у Турции североафриканские провинции Триполи и Киренаика, против чего Петербург не возражал. Интересно, что через несколько лет главы внешнеполитических ведомств всех трех стран — Извольский, Вильгельм фон Шён и Томмазо Титтони — оставят министерские посты и окажутся послами в Париже, где будут активно продолжать дипломатические интриги.
Раздражение в адрес Эренталя, который провел аннексию так быстро и не предупредил об этом заранее (его письмо ожидало русского министра в Париже), усугубилось позицией Франции, которую посол Александр Нелидов определил как «безразличие». Париж отказался поддержать Россию без согласования с Англией. Но главное разочарование ждало англофила Извольского в Лондоне.
Министр иностранных дел сэр Эдуард Грей объявил гостю, что британское правительство не против открытия проливов для судов всех стран, но только с согласия Турции. Сославшись на «общественное мнение», он добавил, что момент для возбуждения вопроса «крайне неблагоприятен», но подсластил пилюлю обещанием «в более удобное время» использовать свое влияние в Константинополе. Как отметил германский историк Макс Монжелá (баварский аристократ французского происхождения), страны из враждебного России блока заняли более благоприятную для нее позицию по столь важному вопросу, чем формальные союзники по Антанте.
Действия Извольского, согласованные только с императором, вызвали негодование в правящих кругах Петербурга. Юлия Лунева, автор исследования «Босфор и Дарданеллы. Тайные провокации накануне Первой мировой войны», пишет: «Столыпин и Коковцов выразили свое возмущение по поводу того, что Совет министров так поздно узнал „о деле столь громадного исторического значения, затрагивающем интересы внутреннего состояния империи“. Министры срочно собрались на совещание, на котором Столыпин и Коковцов „при сочувственной поддержке прочих“ подвергли действия Извольского резкой критике. Было решено заявить царю, что правительство отказывается брать на себя ответственность за последствия действий, совершившихся без его ведома». Царь фактически взял ответственность на себя.
Эренталь праздновал победу. Австрия получила две провинции, не вступив ни с кем в открытый конфликт. Безусловная поддержка со стороны Берлина удержала Россию от активных действий, что в те времена однозначно воспринималось как признак слабости, а не мудрости. Реакция Петербурга, в свою очередь, заставила Сербию принять австрийское требование объявить об отказе от претензий и о решении вести добрососедскую политику в отношении Австро-Венгрии (чем это закончилось, мы знаем). Англия отказалась вмешиваться в балканские дела. Французское правительство во главе с германофобом Жоржем Клемансо последовало примеру Лондона, а общественное мнение выразил известный политик Габриэль Аното на страницах влиятельной газеты «Фигаро»: «Европа хочет мира. Какое дело французским крестьянам до того, будут Босния и Герцеговина оккупированы или аннексированы?» Однако все эти державы, за возможным исключением Германии, остались недовольны. Не добившийся своей цели Извольский возненавидел более удачливых австрийцев (а заодно и немцев), что имело далеко идущие последствия.
Напряженность не смягчилась даже после смерти Эренталя в 1912 г. и замены его Берхтольдом. Замена оказалась крайне неудачной. Эренталь был дипломатом до мозга костей и посвятил своей профессии всю жизнь: склонный к рискованным шагам, он умел просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед; чуждый авантюризма, он добился отставки Гётцендорфа с поста начальника генштаба. Генерал вновь занял свой пост при его преемнике — аристократе и денди Берхтольде, который явно тяготился своими служебными обязанностями. «Жизнь по его вкусу, — писал один историк, — представляла собой бесконечную череду спектаклей, концертов, салонных бесед, посещений скачек и антикварных магазинов. Редко появлявшийся на людях без цилиндра, он был утонченным модником и знатоком древнегреческих классиков». Посвящавший выбору галстуков больше времени, чем чтению дипломатических депеш, он был бы нормальным министром в мирное и спокойное время, но в условиях кризиса пребывание Берхтольда во главе внешнеполитического ведомства оказалось трагедией. Ситуация усугублялась тем, что практическое руководство работой МИД оказалось в руках его политического секретаря графа Александра Гойоса, ненавидевшего славян.
Франц-Фердинанд был сторонником аннексии Боснии и Герцеговины. Исполнители сараевского убийства признались на суде, что считали эрцгерцога главой «военной партии» и злейшим врагом славянства, а потому полагали, что его устранение избавит Сербию от угрозы войны. Сам же он говорил: «Сначала — порядок в доме, потом — внешняя политика сообразно нашим силам», — и начал изучать языки подданных-славян. Задним числом наследника престола обвиняли в желании воевать не только с Сербией, но и с Италией, чтобы восстановить светскую власть папы римского. С 1870 г. понтифик затворился в Ватикане, не признавая итальянского короля, который лишил его власти в Папской области с центром в Риме (этот конфликт смог разрешить только Муссолини в 1929 г.). Франц-Фердинанд был ревностным католиком и действительно не любил итальянцев — давних врагов габсбургской монархии — но так далеко его планы не заходили.
Эрцгерцог Франц Фердинанд с женой и детьми. Официальный портрет
По мнению британского историка В. В. Готлиба, сараевское убийство было невыгодно Сербии, поскольку эрцгерцог выступал за преобразование двуединой монархии в Австро-Венгро-Славию. Его женитьба по любви на фрейлине-чешке стала вызовом традициям династии и лишила детей от «неравного» брака прав на австрийскую и венгерскую короны, но они теоретически могли получить корону славянских земель в реформированной империи. Полетика поправил Готлиба, указав, что идея триединой монархии делала Франца-Фердинанда опасным соперником Карагеоргиевичей, претендовавших на объединение южных славян Австро-Венгрии с Сербией под своим скипетром. «Триализм (идея триединой монархии. — В.М.) означал смерть южнославянской националистической идеи, — признал один из членов „Черной руки“. — Апис знал это и потому подготовил сараевское убийство». Венгерские магнаты боялись, что эрцгерцог уравняет славян с немцами и мадьярами, и не хотели его появления на престоле. Наследник, в свою очередь, называл их методы управления «дикими» и «средневековыми», их деятельность — вредящей престижу империи и подозревал венгерского премьера Стефана Тиссу в стремлении подчинить себе не только Будапешт, но и Вену. Наконец, считается, что в 1912 г. Франца-Фердинанда «приговорили к смерти» масоны: «Эрцгерцог не будет царствовать. Он умрет на ступенях трона».
При упоминании о «масонском следе» читатель имеет право скептически усмехнуться: дескать, вы нам еще про «жидомасонский заговор» расскажете… Действительно, в современной истории есть немного тем, которые были бы столь же скомпрометированы безответственными и надуманными «разоблачениями», как все, связанное с масонством. Однако ложи «Великого Востока» играли большую роль в политической жизни Франции: в них велись откровенные разговоры между непримиримыми политическими противниками и завязывались полезные связи. Почти все видные французские политики были «братьями». Связанное с ними русское масонство начала ХХ в., как доказал историк Виталий Старцев, стало площадкой для собирания сил буржуазно-либеральной оппозиции против монархии. Представители враждующих фракций Государственной Думы, которым неловко было даже разговаривать друг с другом на публике, могли отлично поговорить и даже договориться как «братья» в кулуарах ложи.
С «Великим Востоком» контактировала белградская ложа «Побратим», в которую входили активисты «Черной руки», включая Танкосича и Цигановича. Во всяком случае, об этом известно из показаний Габриновича и Принципа австрийским властям. Арестованные утверждали, что Танкосич дал санкцию на «приведение приговора в исполнение» только после того, как участник заговора Радослав Казимирович съездил в Париж и Будапешт для совещания по этому вопросу. С другой стороны, Оскар Тарталия, называвший себя членом «Черной руки», в 1928 г. отрицал «масонский след». Признавая, что фактов для однозначного вывода недостаточно, Полетика обратил внимание на то, что первый международный съезд масонов после войны состоялся в 1926 г. в Белграде. «Как можно судить по выступлениям видных членов „Народной одбраны“, присутствовавших в обильном количестве на конгрессе, — отметил историк, — он был избран местом созыва конгресса потому, что „из Белграда началась мировая война, которая осуществила многие чаяния масонства“». Хотите верьте, хотите нет…
В общем, эрцгерцогу никто не симпатизировал, кроме жены и детей (любовь была взаимной), некоторых приближенных и кайзера Вильгельма — единственного друга среди равных. Оценки его личности, при кажущейся противоположности, по сути не противоречат друг другу. В зависимости от симпатий и антипатий одного и того же человека можно назвать «консерватором» или «ретроградом», «набожным» или «фанатиком», «решительным» или «грубым», «замкнутым» или «угрюмым», «воином» или «солдафоном», упрекнуть в нелюбви к музыке или вспомнить о знаменитых розариях в имении Конопиште. Так и вышло. Посвятивший жизнь военной службе (особое внимание он уделял флоту) и семье, эрцгерцог мало участвовал в государственных делах, к которым его никто не стремился привлекать — ни венценосный дядя, придворные которого откровенно третировали жену наследника, ни министры иностранных дел Эренталь и Берхтольд, ни начальник генштаба Гётцендорф. После серии неудачных покушений на него в начале 1910-х гг. этот суеверный человек, у которого периодически обострялся туберкулезный процесс, испытывал недоверие к окружающим и впал в глубокую депрессию. Очевидцы утверждали, что в последние дни эрцгерцог предчувствовал свою смерть, но тут мы вступаем в сферу «тонких материй», которые не проверить методами исторического исследования.
Эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена герцогиня Софья фон Гогенберг выходят из здания городского совета Сараево. Одно из последних фото, на котором они живые. 25 июня 1914
Ясно, что австрийские руководители не симпатизировали Сербии, но хотели ли они войны с ней до сараевского убийства? Наиболее определенно высказался сам Франц-Фердинанд: «Война с Россией станет концом для нас. Если мы что-либо предпримем против Сербии, Россия поддержит ее, и мы получим войну с Россией. Стоит ли австрийскому императору и русскому царю сбрасывать друг друга с тронов и открывать дорогу революции?» Франц-Иосиф не хотел омрачать последние годы своего царствования. Генералы рвались в бой, что видно из дневников и памятных записок начальника генштаба. Главы МИД войны не страшились, но и не спешили поддаваться на уговоры военных. Вена, предупреждал британский посол Картрайт в мае 1913 г., «не может допустить никакого раздробления своих провинций, не рискуя тем, что рухнет все здание». Как отметил его соотечественник Гуч, «после аннексии Боснии единственной целью австрийских государственных мужей было удержать имевшее-ся. Больше всего их беспокоили враждебность Сербии и поддержка Россией пансербских устремлений».
Убийство эрцгерцога радикально изменило ситуацию. «Во внутренней жизни монархии, — писал Сазонову посол в Вене Николай Шебеко, — с исчезновением личности покойного наследника, несомненно, рушится целое здание, хотя не вполне известное и, может быть, неустойчивое, тем не менее несомненно существовавшее, и около которого до некоторой степени группировались элементы, сознающие, что так дальше идти нельзя и что только полная перемена курса внутренней политики может спасти австро-венгерскую монархию от гибели в более или менее близком будущем». Посол делал вывод, что Франц-Фердинанд «являлся сторонником активной политики, требующей выяснения существующих неопределенных положений и разрешения спорных вопросов если не мирным путем, то при помощи сильной армии и флота». Сейчас это может восприниматься как характеристика законченного милитариста, но в те годы ее можно было применить к любому европейскому правителю, обладавшему хоть какими-то вооруженными силами.
Узнав о трагедии, министр иностранных дел Берхтольд воскликнул: «Наконец-то мы расправимся с Сербией!» В подобном тоне высказывался в те дни не он один, но можно ли сделать из этого однозначный вывод об агрессивности устремлений Австрии? Полагаю, что картина намного сложнее.
Портрет Леопольда фон Берхтольда. Филип Де Ласло
Убийство наследника престола было слишком дерзким вызовом, чтобы «не заметить» его и не отреагировать. «Проглотить» подобное оскорбление — значило расписаться в собственной беспомощности и поощрить сепаратистов. «Выступление против Сербии, — сделал вывод Фей, — было с точки зрения Австрии единственным шагом, который мог обеспечить ей дальнейшее существование как государству». Принцип и его товарищи в результате аннексии стали подданными Австро-Венгрии, так что случившееся формально было внутренним делом Двуединой монархии. Однако они сразу после ареста заявили о себе как о борцах за общеславянское дело, да и «сербские интриги» в Боснии и Герцеговине были секретом Полишинеля. Вена решила действовать, понимая, что «надо что-то делать». Именно такими словами мемуаристы позже определяли настроение, царившее в правящих кругах страны.
7 июля объединенный совет министров обсуждал возможность войны с Сербией. Берхтольд доложил Францу-Иосифу, что все участники, кроме венгерского премьера Тиссы, «разделяли защищаемый нами (Берхтольдом. — В.М.) взгляд, что нынешний повод должен быть использован для военных действий против Сербии, так как наше положение может лишь ухудшиться от длительного выжидания… Граф Тисса защищал ту точку зрения, что военные мероприятия против Сербии могут иметь место только в том случае, если предварительно не удастся привести Сербию к покорности дипломатическим путем. Граф Тисса опасается, что в настоящее время мы, в случае войны, должны будем иметь дело также и с друзьями и союзниками Сербии на Балканах».
Эти разногласия вкупе с необходимостью закончить следствие привели к тому, что только 23 июля, почти через четыре недели (!) после убийства, Австро-Венгрия представила Белграду ультиматум, которого с тревогой ожидали европейские политики. Некоторые его положения стали известны уже в середине месяца: Вена намеревалась потребовать официального осуждения правительством пансербской пропаганды, проведения следствия в самой Сербии, с участием австрийского чиновника, и наказания виновных. Рассмотрим итоговый вариант документа, считающегося одной из главных причин войны, подробно, чтобы ничего не упустить.
Напомнив, что декларацией от 31 марта 1909 г. Белград обязался поддерживать с Веной добрососедские отношения, нота констатировала «существование в Сербии революционного движения, имеющего целью отторгнуть от Австро-Венгерской монархии некоторые части ее территории» и то, что «сербское правительство не приняло никаких мер, чтобы подавить это движение». «Оно допускало, — говорилось далее, — преступную деятельность различных обществ и организаций, направленную против монархии, распущенный тон в печати, прославление виновников покушения, участие офицеров и чиновников в революционных выступлениях, вредную пропаганду в учебных заведениях; наконец, оно допускало все манифестации, которые могли возбудить в сербском населении ненависть к монархии и презрение к ее установлениям». Следует признать, что это были не пустые слова: к ноте прилагались выводы следствия, которое установило многие факты, приведенные в предыдущей главе. Многие — но не все!
Чего хотела Вена? Прежде всего, официального заявления сербского правительства (текст прилагался!) с осуждением антиавстрийской пропаганды, сожалением о ее «прискорбных последствиях» и об участии в ней офицеров и чиновников, которые предупреждались о недопустимости этого под угрозой «самых суровых мер». Иными словами, Белграду давалась возможность отмежеваться от «Народной одбраны». Далее следовали еще десять требований, которые я приведу с сокращением некоторых деталей:
«1) Не допускать никакие публикации, возбуждающие ненависть и презрение к монархии и проникнутые общей тенденцией, направленной против ее территориальной неприкосновенности.
2) Немедленно закрыть общество, называемое „Народна одбрана“, конфисковать все средства пропаганды этого общества и принять те же меры против других обществ и организаций в Сербии, занимающихся пропагандой против Австро-Венгерской монархии. Королевское правительство примет необходимые меры, чтобы распущенные им общества не могли продолжать свою деятельность под другим названием или в другой форме.
3) Незамедлительно исключить из области сербского народного образования, как в отношении личного состава учащих, так и в отношении способов обучения, все то, что служит или могло бы служить к распространению пропаганды против Австро-Венгрии.
4) Удалить с военной и вообще административной службы всех офицеров и должностных лиц, виновных в пропаганде против Австро-Венгерской монархии (Вена была готова сообщить имена и подробности. — В.М.).
5) Допустить сотрудничество в Сербии органов австро-венгерского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии.
6) Произвести судебное расследование против участников заговора 28 июня, находящихся на сербской территории, причем лица, командированные австро-венгерским правительством, примут участие в розысках, вызываемых этим расследованием.
7) Срочно арестовать Войя Танкосича и Милана Цигановича, скомпрометированных результатами сараевского расследования.
8) Пресечь содействие местных сербских властей незаконной торговле оружием через границу и наказать пограничников, виновных в содействии покушению (этот пункт дан в изложении. — В.М.).
9) Дать объяснения по поводу недопустимых заявлений высших сербских чинов, как в Сербии, так и за границей, которые, несмотря на свое официальное положение, позволили себе после покушения 28 июня высказываться в интервью во враждебном по отношению к Австро-Венгерской монархии тоне.
10) Без замедления уведомить об осуществлении указанных мер».
На ответ давались двое суток.
Вместе с этим австрийским послам в Германии, Италии, России, Франции, Великобритании и Турции — странах, подписавших Берлинский трактат 1878 г. и признавших аннексию Боснии и Герцеговины, — поручалось передать министерствам иностранных дел перечисленных держав разъяснение позиции Вены, составленное в решительных выражениях вроде «заговорщический дух сербских политиков, оставивший кровавые следы в летописи королевства». Ссылки на то, что «Сербия стала очагом преступной агитации», а «сербское правительство не сочло нужным принять никаких мер» против нее, соседствовали с утверждениями о «бескорыстной и незлопамятной позиции» Австро-Венгрии, ее «дружелюбии» и «долготерпении». Известив, что он «оказался вынужденным предпринять новые и весьма настойчивые шаги», венский кабинет выражал уверенность, что «действует в полном согласии с чувствами всех цивилизованных наций, которые вряд ли допустят, чтобы цареубийство сделалось оружием, которым можно безнаказанно пользоваться в политической борьбе, и чтобы европейский мир постоянно нарушался действиями, исходящими из Белграда».
Как оценить этот ультиматум? Эдмунд фон Мах, германский ученый, живший и работавший в США, считал, что «ультиматум, составленный в более умеренных выражениях, мог привлечь симпатии мира на сторону Австрии вместо того, чтобы служить доказательством сербских утверждений о деспотизме Двуединой монархии». Баварский генерал-профессор Монтжелá признал, что документ «несовместим с достоинством независимого государства». Такой же точки зрения придерживались и в МИД Германии, получив предварительную информацию о содержании ультиматума через своего посла в Вене Генриха фон Чиршки. Иным было мнение… британской прессы. «Дэйли ньюс» заявила, что «возмущение Австрии естественно и оправданно», а ее требования «не содержат ничего реально нетерпимого», поэтому «Сербии лучше всего принять их». «Дэйли кроникл» оценила ноту как «решительную, но едва ли более решительную, чем того требует разумная самозащита». «Австрия не может стерпеть подобные вещи без угрозы не только своему достоинству, но и самому существованию», — подчеркнула газета. «Пэлл Мэлл газетт» добавила: «Невозможно отрицать то, что Белград — центр заговора против спокойствия соседнего государства».
Есть основания думать, что Берхтольд и Гойос составили ультиматум с сознательным расчетом на отказ Белграда и задержали его передачу внешнеполитическим ведомствам в других столицах так, чтобы предотвратить вмешательство третьих стран в конфликт между Австрией и Сербией. Досье с доказательствами причастности Белграда к сараевскому убийству было разослано только после объявления войны и к тому же без перевода, поэтому его никто не стал читать.
Вручение ультиматума решили отложить до отъезда французского президента Раймона Пуанкаре и премьера Рене Вивиани из Петербурга, чтобы затруднить сербам консультации с Россией, поскольку царь и его министры сразу обратились бы за помощью к Франции. О том, как это происходило, мы знаем со слов бывшего генерального секретаря сербского МИД (министром был сам премьер Пашич) Славко Груича.
23 июля Груич с удивлением увидел у подъезда МИД экипаж: служащие ходили пешком, иностранные дипломаты приезжали либо по назначению, либо в приемные часы — с 11 до 12. На лестнице он встретил секретаря австрийской миссии, который сообщил, что посланник Владимир Гизль хочет видеть Пашича сегодня в 16 часов. Тот ответил, что премьера нет в столице (это было известно из газет). На вопрос, с кем посланник может встретиться, Груич назвал себя и министра финансов Лазаря Пáчу, который официально замещал главу правительства, а затем осведомился о цели визита. «Для передачи важного сообщения», — коротко сказал секретарь.
Груич немедленно поехал к Пáчу. Сомнений относительно содержания разговора у них не было, а желание зафиксировать время наводило на мысль об ультиматуме с определенным сроком ответа. Они стали разыскивать оставшихся в Белграде министров (в стране шла избирательная кампания) и нашли только двоих — министра просвещения Любу Иовановича (который позже рассказал об осведомленности Пашича о заговоре) и министра внутренних дел Стояна Протича. Находившийся в деревне, премьер не был доступен по телефону, поэтому к нему послали жандарма с депешей и распорядились подготовить для него поезд на ближайшей станции.
Без пяти минут четыре в МИД, где уже собрались министры, явился бледный и взволнованный секретарь австрийской миссии и сообщил, что его шеф приносит извинения, но не может прийти раньше 18 часов (сейчас мы знаем, что он ждал отъезда Пуанкаре, который тоже задержался на час). В шесть вечера Гизль вручил ультиматум и, согласно его докладу в Вену, «прибавил, что ответ ожидается к шести часам вечера в субботу (25 июля. — В.М.), к какому сроку, если не будет ответа или будет дан неудовлетворительный ответ, я покину с персоналом миссии Белград. Пáчу заметил, не читая ноты (он не знал французского языка, на котором тогда составлялись международные документы. — В.М.), что сейчас выборы, часть министров отсутствует, и он опасается физической невозможности созвать своевременно совет министров в полном составе для принятия, по-видимому, важного сообщения. Я возразил, что возвращение министров в эпоху железных дорог, телеграфа и телефона является, учитывая размеры страны, делом нескольких часов». Берхтольд предписал Гизлю считать любые условия и оговорки при ответе отклонением ультиматума, а потому готовиться к отъезду.
Груич перевел коллегам текст ноты. Воцарилось напряженное молчание. Наконец, Люба Иованович встал, прошелся по комнате и сказал: «Не остается ничего другого, как погибнуть с честью». Сербским посланникам за границей были немедленно посланы телеграммы о том, что правительство не может принять требования полностью. Затем были извещены представители стран Антанты в Белграде. Правительство обратилось за помощью к России.
Принц-регент Александр I Карагеоргиевич
Принц-регент Александр среди ночи лично явился в русскую миссию, чтобы, по словам поверенного в делах Василия Штрандтмана (преемника умершего Гартвига, позднее написавший интересные мемуары), «выразить мне свое отчаяние по поводу австрийского ультиматума, подчиниться которому в целом он решительно не видит возможности для государства, имеющего малейшее чувство собственного достоинства. Его высочество сказал мне, что он возлагает все надежды на государя императора и на Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию. До возвращения Пашича завтра в пять утра он никаких решений не примет. Особенно оскорбительными он считает пункт четвертый и те, в которых заключаются настояния о допущении австрийских агентов в Сербию».
К утру все министры во главе с Пашичем собрались в столице. Премьер сообщил Штрандтману — с ним он советовался обо всем, как раньше с Гартвигом, — что ноту «ни принять, ни отклонить нельзя, нужно во что бы то ни стало выиграть время». Совещание шло весь день, но принятие решения оказалось чрезвычайно трудным. Военные требовали отвергнуть ультиматум и начать войну, угрожая переворотом в случае его принятия. Страны Антанты дали совет сохранять спокойствие и достоинство (легко сказать, когда Белград находился у тогдашней границы с Австро-Венгрией!), но не более. Конкретного ответа из Петербурга все не было, поэтому Пашич приказал начать эвакуацию правительственных учреждений из столицы, мобилизацию и переброску войск к границе. Не теряя времени, кабинет составил два варианта ответа — положительный и отрицательный, на всякий случай распустив слух о том, что конфликт можно уладить мирным путем. Услышав об этом от знакомого журналиста, австрийский посланник, деятельно упаковывавший чемоданы, испуганно закричал: «Ведь это же невозможно! Это исключено! Я просто не могу этому поверить. Это было бы неслыханно!» — чем выдал себя с головой.
По имеющимся свидетельствам, в первые часы после полудня 25 июля в Белград из Петербурга пришли две телеграммы: короткая с советом приступить к мобилизации и длинная с изложением позиции правительства. В результате принц Александр около 15 часов подписал приказ о всеобщей мобилизации. Телеграммы отправил посланник Мирослав Спалайкович после совещания с Сазоновым. Глава российского МИД осудил ультиматум, обещал Сербии поддержку, но посоветовал позволить австрийцам вторгнуться на ее территорию и не оказывать сопротивления ввиду недостаточности сил — в том числе для того, чтобы предстать перед всем миром в качестве невинной жертвы (о последнем, конечно, открыто не говорилось).
Ответ, в составлении которого в послеполуденные часы 25 июля принял участие весь кабинет министров, стал, по словам начальника канцелярии австрийского МИД Александра Музулина, «самым блестящим образцом дипломатического искусства, какой я только знал» — а уж он-то разбирался в подобных вещах. Его шеф Берхтольд в докладе Францу-Иосифу охарактеризовал документ как «очень ловко составленный, совершенно ничтожный по содержанию, но уступчивый по форме». «Такого искусного, такого мастерского в смысле объяснения позиции Сербии ответа австрийские дипломаты не ожидали, — писал Полетика. — И высокопоставленные чиновники министерства иностранных дел протирали себе глаза, читая сербский ответ, и удивлялись тому, откуда сербы набрались такого дипломатического мастерства». Возможным «источником вдохновения» французский историк Пьер Ренувен назвал внешнеполитическое ведомство своей страны: директор его канцелярии, искусный дипломат Филипп Бертело давал советы сербскому посланнику Весничу и чуть ли даже не набросал для него черновик ответа.
Что было в этом пространном тексте? В почтительных фразах сербское правительство заявляло о своей «миролюбивой и умеренной политике», снимало с себя ответственность за «манифестации частного характера», называло «тягостной неожиданностью» утверждения о причастности своих граждан к трагедии в Сараево, изъявляло «готовность предать суду всякого сербского подданного, невзирая на его положение и ранг, в соучастии которого в сараевском преступлении ему были бы предъявлены доказательства». Белград согласился на публикацию декларации, которой желала Вена, и принял почти все пункты ультиматума. Отвергнуто было только требование об участии австро-венгерских чиновников в расследовании на сербской территории, «так как это было бы нарушением конституции и закона об уголовном судопроизводстве». Относительно требования «допустить сотрудничество в Сербии органов австро-венгерского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии»[8] были запрошены дополнительные разъяснения с оговоркой, что Белград «допустит сотрудничество, соответствующее нормам международного права и уголовного судопроизводства, равно как добрососедским отношениям между обоими государствами». По справедливости, это нельзя было считать отказом.
В последнем абзаце сербское правительство, «признавая отвечающим общим интересам не спешить с разрешением настоящего вопроса», изъявило готовность передать его на рассмотрение международного трибунала в Гааге (что в условиях того времени было демагогией) или держав, признавших аннексию Боснии и Герцеговины и изменения Берлинского трактата (что делало двустороннюю проблему общеевропейской). С точки зрения дипломатии и пропаганды ответ был победой Белграда. Объявить его неудовлетворительным значило для Австро-Венгрии признать агрессивность своих намерений или как минимум неконструктивность позиции. Но в Вене решили не отступать.
В опустевшем здании МИД Груич «с листа» диктовал машинистке французский текст ответа. В последнюю минуту кто-то из министров потребовал новых исправлений, но дипломат умерил его пыл словами, что иначе они не успеют к указанному сроку. В довершение всего сломалась единственная в министерстве пишущая машинка, и окончание ноты было написано от руки. За десять минут до истечения срока Груич отвез ноту Пашичу, который сунул конверт под мышку, сел в приготовленный экипаж и отправился в австрийскую миссию, благо все было рядом. Свидание премьера с посланником Гизлем, в прямом смысле сидевшим на чемоданах, продолжалось не более двух минут. После обмена приветствиями Пашич вручил ноту и с характерным смешком пошел к выходу. Гизль быстро пробежал текст глазами, облегченно вздохнул (оговорки приравнивались к отказу), подписал заготовленные заранее ноты о разрыве дипломатических отношений и об отъезде миссии и велел грузить вещи. Уже через десять минут дипломаты на четырех экипажах выехали на вокзал, в половине седьмого сели в поезд и еще через десять минут были на австрийской территории, откуда посланник, как было заранее условлено, позвонил Тиссе в Будапешт (телефонная связь с ним из приграничной зоны была лучше, чем с Веной).
В тот же день 25 июля в Сербии была объявлена всеобщая мобилизация. Члены королевского дома, правительство и дипломатический корпус выехали в Крагуевац, где находились основные армейские арсеналы, а затем в Ниш. 27 июля Австрия объявила частичную мобилизацию против Сербии и Черногории, днем позже — когда мобилизация началась — войну Сербии. «Сараево сделало свое дело — повод для войны был создан и машина войны пущена в ход», — подвел итог Полетика. Предвидел ли это Гаврило Принцип, когда стрелял в эрцгерцога?..
«Урок географии мадам Европы». Немецкая карикатура по поводу конфликтов на Балканах. 1913. Собрание В. Э. Молодякова
Ко времени составления ультиматума австрийское руководство хотело войны с далеко идущими последствиями, поэтому его последующие заявления о «незаинтересованности» в приобретении какой-либо части сербской территории были не более чем дипломатической уловкой. Премьер Штюргк выступал за смену династии в Белграде, заключение военной конвенции с новым, подконтрольным Вене правительством и за исправление границ в пользу Австрии. Берхтольд предложил вообще ликвидировать сербское государство, разделив его территорию между Болгарией, Грецией, Албанией и Румынией, привязав их таким образом к Центральным державам в качестве сателлитов. Наиболее откровенно изложил свою позицию начальник генштаба Гётцендорф, позднее едва ли не единственный, кто признавался, что желал войны:
«Две возможности резко противостояли друг другу: либо сохранение Австро-Венгрии в виде конгломерата различных национальностей, которые сплотятся в одно целое по отношению к внешнему миру и будут сообща строить свое благополучие под управлением общего монарха, либо образование отдельных и независимых государств, которые захватят австро-венгерские территории, заселенные представителями их наций, и таким образом разрушат монархию. Конфликт этих двух взаимно исключающих возможностей давно уже предвиделся и теперь обострился благодаря действиям Сербии. Нельзя было дальше откладывать решение. Вследствие этого, а не из мести за убийство, Австро-Венгрия должна была обнажить меч против Сербии. Тут прежде всего стоял практически чрезвычайно важный вопрос о престиже великой державы, и притом великой державы, которая своим постоянным терпением и уступчивостью (в этом была ее ошибка) создавала впечатление бессилия и делала своих внутренних и внешних врагов все более агрессивными. Новая уступка, особенно теперь, после террористического акта, совершенного Сербией, дала бы волю всем стремлениям, которые уже подтачивали здание империи. Сараевское убийство разрушило карточный домик, сооруженный дипломатией, в котором Австро-Венгрия считала себя в безопасности. Монархию схватили за горло, и ей приходилось выбирать между возможностью быть задушенной или попыткой сделать последние усилия для того, чтобы предотвратить свою гибель».
Конрад фон Гётцендорф
Гётцендорфу принадлежит и такое откровенное признание насчет соотношения сил и упущенных возможностей: «В 1908–1909 гг. это была бы война с картами на столе, в 1912–1913 гг. — игра случая. Теперь это игра ва-банк». Но ни его, ни Берхтольда это не остановило.
Австрийцы стремились представить происходящее как локальный конфликт, не требующий вмешательства других держав, однако в условиях блокового противостояния это было как минимум легкомысленно. На что они рассчитывали? На повторение ситуации прежних балканских войн? Но в них не участвовала ни одна великая держава, включая Австрию. На то, что поддержка Германии удержит Россию от выступления на стороне Сербии, как это было во время боснийского кризиса 1908/09 г.? Это более вероятно, но не менее наивно. Российский посол в Константинополе Михаил Гирс писал 27 июля Сазонову:
«События балканской войны, поражение Турции славянскими государствами и усиление последних за ее счет привели к торжеству идеи славянства в ущерб интересам Австро-Венгрии, а следовательно к усилению престижа Тройственного согласия в ущерб Тройственному союзу и к нарушению таким образом существовавшего ранее политического равновесия. Не будучи в состоянии примириться с создавшимся за последнее время и столь невыгодным для нее положением, Австрия, а за нею, быть может, главным образом Германия, естественно старались найти выход из него и неминуемо должны были воспользоваться первым представившимся удобным случаем, чтобы вернуть себе прежнее положение и престиж на Ближнем Востоке и восстановить равновесие в пользу Тройственного союза. Таким удобным случаем и явилось убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда… Не может быть сомнения в том, что, будучи предоставлена сама себе, Сербия в конце концов будет раздавлена своей могущественной соседкой. Такое блестящее достижение Австро-Венгрией поставленной ею себе цели, торжество ее, а следовательно и торжество поддерживающего ее Тройственного союза, будет иметь своим неизбежным конечным результатом полное нарушение политического равновесия на Балканском полуострове в пользу последнего. Я считаю своим долгом обратить внимание на то, что успешное завершение предпринятого Австро-Венгрией шага будет иметь также результатом полное разрушение нашего престижа и добытого путем стольких жертв и усилий положения на Ближнем Востоке, самым пагубным образом отразится на всех наших экономических интересах и сведет на нет все достигнутые за последние годы результаты. Создастся такое невыносимое для нас положение, что недалеко, быть может, то время, когда мы сами, чтобы найти из него выход, будем вынуждены принять на себя инициативу войны».
В Петербурге это понимали. Должны были понимать и в других столицах.