Главный персонаж иллюстраций Генриха к «Севильскому озорнику» оказался внешне столь похожим на художника, что редактор, человек, сохранивший «устои» (что он тщательно скрывал), поглядывал на автора с чуть завистливым презрением, а вслух бормотал о виртуозности и мастерстве. А вот с гонораром придется подождать. Вы же понимаете, какое сейчас время?

Ох уж эти бесконечные ссылки на время, вместо ссылок на головотяпство и обман. Время и при Озорнике было не лучше и не хуже.

Поздним и душным (все еще душным) вечером Генрих поехал к ней. Опять на такси. И опять с упорно молчащим шофером, словно к ней везли только молчальники.

На середине пути внезапно включилось радио. И Генрих вздрогнул от простой, страстной, безумной испанской песни в стиле фламенко. Он услышал в ней надрывную и цветистую цыганскую ноту и безудержный порыв библейских песнопений…

О, этот неизбывный, неизбывный тайный жар! И никакие Гали, Тани, Мани не помогают его остудить. Лишь путь через горы в Севилью, когда на ночном привале между девушкой и мужчиной положен меч. Но невыразимая тысячелетняя тяга все равно кидает их друг к другу.

Генрих позвонил (на этот раз подъезд был освещен). Открыл художник, которого он когда-то где-то видел, но имя забыл, а картин и вовсе не помнил.

— Кто? Ах, Юля? Она уехала.

— Куда?

Художник заметался по мастерской, перекладывая с места на место запыленные альбомы по искусству. Генрих взглянул на диван, покрытый красной накидкой. Белый холод простыней в душную ночь. Неужели Генрих и она друг друга касались? Неужели он был с ней? Почему же она не ощутила его неутолимого жара? Почему он сам повел себя так грубо, так глупо?! Ведь верить нужно только этому жару и больше ничему, никому…

— Вы не ответили. Куда уехала?

— Честно говоря, не знаю точно. Я тут просто иногда работаю, спросите лучше у Сергея Путятина или Ильи Пряхина. Не знаете их? Я их тоже мало знаю. Пряхин, кажется, хороший график. Но сейчас все больше по рекламе ударяет… А она на днях — вчера или позавчера? Из-за жары все путается… Собрала вещи и сказала, что муж будет ждать в аэропорту. Мол, не надо провожать. Мужу предложили какой-то грант в Америке, но не по специальности, а она все твердила про Исландию. Все время про Исландию. Кажется, ей там обещали выставку или что-то в этом роде…

Художник точно боялся, что Генрих его прервет, и говорил без передышки.

— Она жива?

— Что? Что вы сказали?

— Юля жива?

— Уж не думаете ли вы, что я… Я иногда приходил. Тут хорошо работается. Послушайте, вам что — негде переночевать? Я бы пустил, но нет чистого белья. На простыне какие-то бурые пятна, точно и впрямь кого-то тут… Я-то сплю на полу, на коврике, так прохладнее. Езжайте в Исландию. В Исландии вы ее найдете. Только трудно оформить визу…

…Во сне — в том убегающем, серебристо-сером и черно-красном, вспыхивающем огнями ночных светлячков сне — он снова увидел себя и ее, пересекающих горный перевал. Лошадь устала, но они боялись спешиться. Она сидела сзади, у него за спиной и по-детски держалась за его шею.

Боялись спешиться, потому что они друг друга узнали. Он узнал ласковое движение ее огрубевших от стирки чужих нарядов рук. А она узнала его затылок, его курчавую голову, к которой в юности шутливо и ласково прикасалась. И оба знали, что никакие клятвы, данные им этой огрубевшей и поблекшей в неволе девушке, их не спасут. Он искал в чужих краях сестру, а нашел единственную, драгоценную…

Они оба боялись спешиться, и красное солнце вставало над горами знаком предостережения, но и знаком страсти.

Куда он ее вез?

В опустевший, притихший дом отца? В севильский монастырь? В свой, существующий пока только в воображении дом? Он и сам не знал…