Раньше в двухэтажном доме номер семнадцать по улице Победы жило очень много народу: две дочки и сын тети Дарины, муж тети Мари Ялав и Анины папа и брат Алька. Еще жила бабушка Банна с внучкой, но они уехали в самые первые дни войны; уехали и дети тети Дарины. А папу, Альку и дядю Ялава забрали в армию.

Аня быстро пробежала вниз по холодным каменным ступенькам и плюхнулась на свой матрац. Напротив сидела тетя Дарина с маленьким Стесаном. Он родился уже после начала бомбежек — пять месяцев назад. Тетя Дарина качала на руках малыша, смотря на осыпавшуюся со стены известку.

Когда дверь открылась, и внутрь вошли мама с тетей Мари, она вздрогнула.

— Когда же это кончится, — устало сказала мама, опускаясь на холодный матрац рядом с Аней, — ну ведь должно же когда-нибудь.

— Ага, — вздохнула Мари, — как для Раджичей. Поди теперь и щепок-то от дома не найти.

— Щепки можно найти всегда, — заявила Аня, но на нее никто не обратил внимания.

Дом Раджичей, тот, что стоял за два квартала отсюда, разметало прямым попаданием ракеты с неделю назад. После этого случая из деревеньки потянулись последние жители. Шли в Снеград — столицу Берска Краевы, как будто там меньше бомбят…

— По крайней мере в городе было бы спокойнее, — убеждала маму тетя Мари, — там не ходят по домам куланские бандиты. Да и бомбят, в основном, военные объекты. Отсиделись бы…

— Мы дожили до того, что радуемся, когда стреляют не по нам, а по нашим мужьям, — подала голос по-прежнему смотрящая в одну точку Дарина. Мы радуемся, когда убивают других…

— Дарина, ты с ума сошла, — закричала Мари, — ты хоть сама понимаешь…

Стесан проснулся и заплакал.

— Тихо, - качая головой, сказала мама, — успокойся Мара. Мы все просто устали.

Аня закрыла глаза и представила себе летящие в ночном небе вражеские самолеты: черные с намалеванными акульими мордами и синими звездами на боках — как их показывали по телевизору. А потом они стали невидимками, и видны остались только усмехающиеся акульи пасти. Зря смеются, — подумала Аня, — они ведь не знают, что папа, Алька и дядя Ялав их все равно видят. Она представила, как с земли потянулись огненные линии, которые жгут враз проявившиеся самолеты, не давая никому из них уйти. А рядом с красивыми зелеными пушками стоит папа и подмигивает ей. Он-то знает, что это Аня ему помогает.

Аня тоже подмигнула папе, и тут проснулась.

В подвале было темно. Ну то есть не просто темно, а как будто в воздухе специально рассыпали сажу. Все спали, не слыша, что снаружи, где-то совсем недалеко гулко бухает. Ну и пусть не слышат, - решила Аня, - а то опять волноваться начнут.

Она пошарила рядом с собой и нашла сумочку. В ней лежало четыре листочка бумаги, карандаш и маленький фонарик. Аня включила его и, пока еще сон не забылся, стала зарисовывать акульи самолеты и пушки, стреляющие по ним с земли.

Под рисунком Аня подписала: “Я не знаю, кто виноват в том, что нас бомбят, и когда это кончится, но это неправильно, и так случиться и с колумбийцами”.

Случилось однажды — не вступил с Юкунэ в бой Дракон. Заговорил он со старцем, так его спросив:

— Зачем, Юкунэ, рубишь ты головы мои, жалости не зная? Чем провинился я перед тобой и родом твоим?

И ответил ему Юкунэ:

— Затем, что убийца ты.

— Но и ты много раз лишал врагов своих жизни, - сказал на то Дракон, - а голов ты мне срубил числом сто сто раз. Где же небо меж нас раскололось?

Усмехнулся тогда Юкунэ и меч свой Секу из ножен вынул:

— Там где зло разошлось с добром, там и мы начали спор свой.

Так сказал он.

А Дракон крыла сложил и думал над тем.

Когда уж время всякое вышло, зажглись глаза людоеда желтым огнем, и молвил он:

- Не верю я тебе, старец, что рожден добром ты.

И убил Юкунэ.

Кеса улыбался.

— Вам все равно не на что надеется, — заявил Кларк, глядя в глаза капрала полным холодной ненависти взглядом. — Мой дом охраняется, так что на звук выстрела непременно прибегут. Я не знаю, кто вам помог проникнуть сюда, но абсолютно уверен, что повторить этот трюк при отступлении не удастся.

Он говорил что-то еще: ровно, веско, с расстановкой. Кеса не слушал. Он не знал инглийского языка.

“А хорошо он держится, — подумалось капралу, — треплется так, как будто по радио выступает. Только глаз его и выдает”.

Левое веко Кларка действительно периодически нервно дергалось и ломало тем самым монолитность каменного облика главкома ГДЮ. Но сам обер-полковник, казалось, ничего не замечал.

— … ваш режим. Нападение на куланскую общину противоречило нормам международного права и мы вынуждены были вмешаться…

На стене висела фотография маленькой девочки в розовом платьице. Упитанный довольный ребенок лет пяти. Видимо дочка.

Твоя? — жестом спросил Кеса. Кларк на секунду прервал свой бесконечный поток словоизлияний и перевел взгляд на фото. Кивнул — мол, моя.

— И вам еще не поздно… — завел было старую пластинку Кларк.

Но Кеса покачал головой:

— Не надо, — произнес он одну из пяти или шести фраз, которые все же знал на языке противника. И повторил: — Не надо.

Обер-полковник остановился на середине слова и вновь смерил капрала высокомерным взглядом. Кеса усмехнулся.

— Какая же ты сволочь, — сказал он Кларку уже на своем наречии. — К тому же ведь убежденная сволочь. Ты и вправду веришь, что таких как я нужно вешать на столбах, и если б остался в живых продолжал бы гнуть эту линию. Мы — угроза мировой демократии, спокойствию вдов и сирот, а также заднице президента. И ты хотел бы нас уничтожить ради наших же детей…

Кеса выстрелил.

Пуля ударила главкома ГДЮ между глаз, и кровь брызнула струйкой на парадный голубой мундир. Тело Кларка стало заваливаться на спину, нелепо схватив воздух руками.

Кеса поднял с подоконника автомат и пустил очередь в звук открывающейся двери — там кто-то с хрипом упал.

Капрал еще пару раз нажал на курок и с удивлением обнаружил, что топот и возня за стеной смолкли. Видимо, оба охранника, стоявшие у дверей, сдуру напоролись на пули. Получается, есть еще минуты полторы — две перед тем, как прибегут снизу. На подобную отсрочку он даже не рассчитывал…

Бросив автомат на пол, Кеса достал припрятанную коробочку с единственной хайской папироской. До смерти хотелось курить.

Или хотелось курить до смерти?

Коробочка показалась ему страшно неудобной. Он взял папироску двумя пальцами, но та вдруг предательски переломилась. В пальцах капрала осталось только несколько бурых крупинок.

— Надо же, — сказал Кеса вслух, — и сейчас не везет.

Элтони отключил звук. Так всегда проще воспринимать картинку, а уж если она окажется стоящей, то звук значения играть не будет. В конце концов еще ни один клип не спасло закадровое бубнение, да и впредь вряд ли спасет…

Поставив на столик перед собой свежесваренный кофе, Элтони плюхнулся в кресло. Щелкнув пультом, он выключил свет и, сцепив пальцы в замок, какое-то время сидел с закрытыми глазами.

Кто бы знал, как ему это все надоело. Именно все: истеричный визг Мэг по каждому поводу, идиот Кларенс со своими сумасшедшими идеями, заплывший жиром Мадзони и этот, черт его подери, кофе!

Элтони со злостью катнул от себя столик и, вздохнув, открыл глаза.

Завтра же потребую увольнения Кларенса, — решил он. — Кому нужен такой гребаный работник? Да мы за эти же деньги можем нанять пять столь же глупых девочек, которые, конечно, тоже не умеют делать рекламу, но умеют кое-что другое…

Он перемотал пленку назад и теперь уже всерьез начал смотреть на то, что происходило на экране.

Выросший из рассветного тумана авианосец, показываемый то с одного, то с другого ракурса, видимо, символизировал величие и мощь ГДЮ. Флаг Союза весело трепетал на ветру, демонстрируя всему миру голубую четырехконечную звезду в бежевом поле. Камера все сильнее наезжала на флаг, теперь уже можно было различить слова: “Глобальный Защитный Союз” и девиз ГДЮ: “Мир во имя Мира”.

Затем оператор оказался на палубе, где вдоль строя пилотов особой 113 эскадрильи с улыбкой прохаживался некто, отдаленно похожий на президента Китона. Он пожимал руки летчикам и что-то говорил. Камера начала удаляться, опять показывая флаг. Крупно — синяя звезда на бежевом. Крупно — голубые мундиры перед серебристо-серыми самолетами…

Элтони выключил видеомагнитофон и зевнул.

— Вот ведь чушь, — сказал он вслух. — Просто невообразимое убожество. Нет, либо я, либо он. Так и скажу Мадзони. И пусть, если хочет, оставляет его. Я-то без работы не останусь.

Поднявшись, Элтони задумчиво прошелся по комнате, зажег свет и, взяв с полки несколько листов бумаги, вернулся на свое место. Он отодвинул в дальний угол реабилитированного столика чашку с кофе и уверенно застрочил сценарий клипа.

“Матросы в белой парадной форме поднимаются на борт корабля. Проходят мимо флага Соединенных Колумбийских Штатов (флаг должен быть непременно Колумбийским. Как показывают опросы, население все меньше склонно доверять неким аморфным структурам. Нужна конкретика. Кроме того при любом другом флаге поле патриотизма окажется недостаточно задействованным). Камера фиксируется на флаге, матросы поочередно пересекают кадровое пространство. Все это пятнадцать секунд.

Затем дать изображение экрана телевизора: берсы поджигают куланский дом. Люди с искаженными (испуганными) лицами разбегаются. Камера отъезжает и становится видна семья (среднего достатка), смотрящая передачу. Отец семейства сжимает-разжимает кулаки, на лице застыло выражение близкое к ярости. Его жена смотрит с ужасом. Лицо ребенка лет двенадцати (мальчика) ничего не выражает. Ребенок целиком поглощен картинкой, впивается взглядом в экран.

Секунд пять — демонстрация перед Бежевым домом. На плакатах лозунги о помощи куланцам. Документальные кадры — президент говорит народу, что Колумбия не может остаться в стороне от людской трагедии.

Камера снова наезжает на корабль. Он готовится к отплытию. Убирают трапы. С кормы молодой лейтенант (белый) машет рукой девушке (африканке), стоящей на берегу. Девушка улыбается сквозь слезы. На лице — смесь страха за друга и гордости за него.

Камера показывает пристань. Множество людей провожает героев. Матери, братья, сестры, подруги и жены.

Усатый капитан (белый) целует жену (тоже белую) и щелкает по носу детей (мальчика и девочку лет шести-восьми). В последний момент перед поднятием трапа капитан бегом поднимается на борт. Машет жене.

Корабль отплывает.

Крупно (по паре секунд) лейтенант и его девушка. Крупно — капитан и его семья.

Последний кадр — корабль уходит на закат”.

Элтони перечитал еще раз. “Нормально, — решил он, — и если Мадзони не понравится, значит он даже более туп, чем Кларенс”. Элтони потер глаза и зевнул. Часы отмеряли третий час ночи, а значит, пора было идти спать. Уже лежа в постели, он услышал, как в прихожей щелкнул замок и вошла Мэг.

Перед тем, как в последних новостях ролик показало Независимое Скифское Телевидение, его просмотрела группа руководителей и ведущих канала. Глядя на авианосец и бодрых белых морячков, большинство собравшихся улыбалось.

— Такое впечатление, — сказал, усмехаясь, автор воскресной аналитической программы Женя Кислов, — что мы присутствуем на просмотре новой мелодрамы с Ди Каприо в главной роли. Еще немного и мне станет жалко этих мальчиков из хора церковной школы.

— Да, — согласилась ведущая вечерних новостей Татьяна, — мы видим типичную колумбийскую сагу о тех, кто смело смотрит в лицо смерти.

Генеральный директор канала Ленечка хмыкнул:

— Мне тоже жуть как жаль этих несчастных парней, которые ватагой в десять берских армий отправляются туда, куда их никто не звал, оставляя большеглазых и большегрудых подруг в радостном ожидании. Причем, по собственной инициативе.

Большая стрелка уже шесть минут как четко заняла позицию, соответствовавшую десятому делению, а маленькая — перешагнула через самый высокий замковый шпиль, нарисованный на циферблате. Собственно, и циферблатом-то его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку цифры как раз и отсутствовали. Отсутствовали также какие бы то ни было деления или надписи. Наверное, мастер, полтора века назад сработавший часы, не любил мельтешения. Зато он был явно не равнодушен к готическому архитектурному стилю, и вместо обычных часовых регалий поместил на циферблат изображение мрачного замка, слепленного из коричневого и черного тонов.

Редж очень любил свои часы, и очень не любил ждать.

А между тем, глава люмпенов и, к несчастью, премьер-министр Инглии Уильям Блер задерживался. Или даже так, опаздывал.

“Да, он позволяет себе именно опаздывать, — решил Редж, — задерживаются — это на полторы-две минуты”.

Картинно вскинув руку перед секретарем, Редж строго посмотрел на минутную стрелку и, нахмурив брови, покачал головой.

Блер возник на восемнадцатой минуте одиннадцатого, когда Редж уже всерьез занимался обдумыванием наиболее эффектного ухода из приемной. Только возникнув не пороге, премьер сразу же создал вокруг себя атмосферу суетливых и резких движений. Он посмотрел на секретаря и обозревателя “Ивнин Гералд” немного сумасшедшим взглядом и резко захлопнул дверь.

Не дав Реджу времени подняться с кресла, Блер метнулся в его сторону и протянул руку. На лице премьера проявилась неземная радость от встречи. Улыбка сияла, а рыжая шевелюра и маленькие бегающие глазки сыпали вокруг искры. Реджу подумалось, что сейчас Блер больше всего напоминает мелкого беса.

— Очень, очень рад, — на выдохе произнес лидер люмпенов. — Прошу!

И он махнул рукой в сторону кабинета.

Премьер и обозреватель уселись напротив друг друга за серым пластиковым столом, выполненным в некоем ярком модернистском стиле. Реджу стол не понравился. “Как был клерком, так им и остался, - подумал он, - все вкусы и замашки оттуда. И кто только за него голосовал?”

— Насколько я понимаю, — начал Блер, не снимая с лица своей миловидной улыбки, — вы здесь для того, чтобы обсудить последние новости относительно Берска Краевы и… — премьер в мгновение стал строгим, — зверское убийство обер-полковника Кларка…