Даже через несколько лет после того, как я узнала о неверности бывшего мужа, я все еще была страшно зла на него.

Он сделал все, что можно было ожидать от человека, который причинил кому-то боль. Он рассыпался в извинениях, согласился ходить к психологу, был безгранично терпелив. И я сделала все, что нужно было, все, что правильно. Я ходила к психологу с ним, молилась, бросила все силы на то, чтобы найти в себе прощение. Иногда, когда я наблюдала за тем, как он возится с детьми, моя злость немного оседала, я чувствовала облегчение и преисполнялась надежды на будущее. Но всякий раз, когда я оказывалась рядом с ним в состоянии эмоциональной или физической уязвимости, меня снова переполняла злость. Я срывалась на него, а потом закрывалась и опять уходила в себя. Эта тенденция утомляла и угнетала нас обоих, но я не знала, что еще можно сделать, просто ждала, когда небеса наконец даруют мне возможность простить его в награду за мои непоколебимые страдания. Я считала, что это лишь вопрос времени – рано или поздно я смогу его простить.

Однажды вечером мы с Крейгом сидели по разные стороны дивана в гостиной. Он спокойно и с удовольствием смотрел телевизор, а я молча на него злилась. И каким-то образом мне удалось посмотреть на нас со стороны. Вот сижу я, кипя от злобы, а вот Крейг, невозмутимый и даже не подозревающий, насколько я несчастна. Весь огонь ситуации бушевал во мне. А в нем – не единой искорки. И я подумала: причем тут вообще он? Он же даже не знает, что я злюсь. И внезапно в порыве непонятного собственничества я оборонительно выпустила иголки, словно в этот момент кто-то попытался отнять у меня мою злость. Я подумала: это происходит во мне. Но если вся эта злость живет только во мне и дальше не уходит, значит, только мне с ней и разбираться. Тогда я решила перестать стыдиться и бояться своей злости, а также перестать стыдиться и бояться себя.

И с тех пор всякий раз, когда во мне вырастала злоба, я старалась оставаться открытой и готовой разобрать ее по косточкам. Я садилась с ней на диван, никуда не прогоняла, позволяла себе злиться. Мы со злостью провели вместе немало времени. Слушали друг дружку. Я задавала ей вопросы в духе: «Что ты пытаешься мне сказать? Не о Крейге, нет, обо мне самой?». Я начала обращать внимание на то, что происходит в моем теле, когда я злюсь, потому что тело часто проясняет то, что неспособен понять запутавшийся, одурманенный надеждой рассудок. Тела не врут, даже когда мы умоляем их солгать. И я заметила, что всякий раз, когда я открывалась перед Крейгом эмоционально или физически, на меня накатывала злость. И полностью улетучивалась, когда я наблюдала, как он возится с детьми. До того, как начала всматриваться в ситуацию чуть пристальнее, я думала, что это меня просто болтает на эмоциональных качелях. Но со временем поняла, что моя злость вовсе не произвольна, она носит вполне специфический характер. Она повторяла мне: «Гленнон, чувство безопасности тебе дарит только семейная близость с Крейгом. Но не эмоциональная и не физическая».

Я это понимала. Мое тело понимало. И я это игнорировала. Вот откуда росли ноги у моей злости: я злилась на себя. Накосячил именно Крейг, это было ясно, но это я решила остаться замужем, уязвимой и злой, и цеплялась за это решение день за днем. Я игнорировала то, что хорошо знала, и казнила его за то, что он вынудил меня это узнать. Он никак не мог изменить то, что я знала. И, быть может, пора было перестать задавать себе вопрос «Как он мог так со мной поступить?» и начать спрашивать себя «Как я могу и дальше так с собой поступать?». Может, вместо того, чтобы без конца повторять: «Как он мог предать меня?», мне нужно было спросить: «Почему я все еще предаю саму себя?».

В конце концов я решила бросить это дело, другими словами, научилась почитать свой гнев. Мне не нужно было никому доказывать, правильно это или неправильно – уйти от него. И оправдываться, почему я злюсь. Все, что мне нужно было сделать – простить отца моих детей. И я смогу сделать это – как только разведусь с ним.

После развода мы с Крейгом стояли бок о бок в лифте, наблюдая за тем, как сменяются номера этажей по мере того, как мы спускались вниз. Я посмотрела на Крейга и впервые за пять лет почувствовала к нему искреннюю нежность, тепло и эмпатию. Я снова разглядела в нем хорошего человека, с которым была бы не прочь подружиться. Почувствовала, как по мне разлилось настоящее прощение. Может, потому что впервые за пять лет я почувствовала себя в безопасности и восстановила собственные границы. Начала доверять себе, потому что стала женщиной, которая отказалась предавать себя во имя ложного мира.

У меня есть друзья, которые, пережив измену, обрели чувство безопасности и смогли простить, не разрушив брак. После предательства не нужно бороться с собой, ломать себя и страдать во имя условной идеи того, что верно, а что нет. Пережив предательство, лучше всего сосредоточиться на самоуважении, подпитывать и взращивать его. Нужно думать не о том, как должно быть, а смело взглянуть ситуации в лицо. И если увидите в ней постоянную, неусыпную злость, обратитесь к ней – ради себя и ради других. Потому что это, в конце концов, жестоко – удерживать возле себя тех, кого мы не можем простить, чтобы казнить их вечно. Если мы не можем простить и жить дальше, быть может, нужно начать именно жить дальше, а прощение придет. Простить вовсе не означает «поднять забрало». Мы можем в одно и то же время подарить другому человеку прощение, а себе – чувство безопасности. И когда вы оба перестанете бояться и казнить друг друга, это можно будет назвать хорошим, правильным прощанием. Свобода от гнева – это не то, что нам даруют свыше, очень часто мы сами становимся ее кузнецами.

Злость часто звонит нам в дверь, чтобы сообщить о нарушении одной из наших границ. Открыв дверь и приняв эту «посылку», мы начинаем лучше понимать себя. Восстановив прорванную границу – больше себя уважать. Понимая и почитая себя, мы живем в целостности, покое и силе, в уверенности, что стали той самой женщиной, которой хватит и мудрости, и храбрости позаботиться о себе. А это неплохо.

И есть еще кое-что. Если копнуть глубже, можно еще кое-что узнать. Когда мы говорим: «Окей, вот здесь пролегает моя граница», задаемся ли мы вопросом, что вообще такое – граница?

Граница – это край одного из наших глубочайших убеждений.

Мы словно компьютеры, а наши убеждения – это заложенное в нас программное обеспечение. Очень часто его закладывают в нас без нашего ведома культура, общество, религия и семья. Они управляют нашей жизнью, даже если мы их не выбирали. Управляют нашими решениями, перспективами, чувствами и отношениями, поэтому определяют нашу судьбу. Мы становимся тем, во что верим. Нет ничего важнее, чем нащупать истинную правду о себе и мире, и ничто не выявляет наши истинные убеждения быстрее, чем изучение того, что выводит нас из себя.

Моя злость на бывшего мужа была неумолкающим и настойчивым звонком в дверь, сигнализирующим о том, что нарушили мою главную границу. Она воплощалась в коренном убеждении, что честность, верность и преданность – важнейшие столпы брака. И когда они подкосились, я уже не чувствовала себя в безопасности.

Это убеждение не было ни правильным, ни ложным. Убеждения не имеют ничего общего с объективной общечеловеческой моралью и при этом накрепко привязаны к субъективной, личной морали каждого человека. В данном конкретном случае я решила сохранить коренную веру в брак и верность, потому что она честно служила мне, дарила чувство безопасности и казалась настоящей. Я приняла эту «посылку» и распаковала уже во втором браке.

Но иногда злость приносит посылку с убеждениями, которые я не хочу хранить под своей крышей.

Эбби много работает. И много отдыхает. Очень часто прямо посреди рабочей недели может все бросить, улечься на диван и смотреть сериал про зомби. И когда она это делает, я сжимаюсь, точно кулак. Сначала я раздражаюсь, а потом начинаю злиться – ведь она отдыхает напоказ. И вот я начинаю громко и агрессивно наводить порядок возле дивана. Она, конечно, видит, как яростно я машу тряпками, и спрашивает: «Что случилось?». А я говорю «Ничего», но так, чтобы было ясно – «Что-то все же случилось!». Это превратилось в заевшую пластинку: Эбби отдыхает на диване, я злюсь на нее за то, что она отдыхает, а она злится на меня за то, что я злюсь.

И мы говорим об этом снова, снова и снова. Вы не знаете, что такое настоящие разговоры, если не видели непрекращающийся разговор двух женатых дам, которые любят позаниматься духовными исканиями и при этом трезвенницы, то есть им нечем больше заняться. Мы обожаем друг друга. И не хотим ранить друг друга. Мы хотим понять себя и друг друга, поэтому не успокаиваемся, пока не докапываемся до сути вещей. Поэтому мы говорим, говорим и говорим. И каждый раз каким-то образом приходим к выводу: Эбби – взрослая женщина, и она сама себе начальница. Гленнон должна прекратить злиться из-за решений, которые принимает Эбби.

И я всегда с этим соглашаюсь. По крайней мере в голове. Но как мне донести это до своего тела? Что мне делать с этим «должна»? Мне слово «должна» никогда не помогает, ведь я имею дело с тем, что есть. Наложение осуждения поверх чувства не меняет само чувство. Как мне не сердиться? Как мне не… реагировать?

Однажды я вошла в гостиную и увидела, как Эбби спрыгнула с дивана и принялась поправлять подушки, стараясь выглядеть страшно занятой и продуктивной – ради меня. Я остановилась как вкопанная, и пока смотрела на нее, меня затопило детское воспоминание. В детстве, всякий раз, когда я отдыхала на диване и слышала, как к дому подъезжает родительская машина, я в панике спрыгивала и напускала на себя страшно занятой вид прежде, чем они откроют дверь. Точь-в-точь, как Эбби.

В этот момент я отвернулась от нее и подумала: «Что пытается донести до меня злость на Эбби? Что моя злость пытается мне рассказать обо мне самой? Злоба пыталась передать мне посылку с одним из коренных убеждений, заложенных еще в детстве: Отдыхать – значит лениться, а лень – это проявление неуважения. Ты – ценный и ты молодец, только если что-то делаешь».

Когда Эбби отдыхала у меня прямо перед носом – вне часов отдыха, заранее выбранных и одобренных – она бросала вызов именно этому коренному убеждению. Она разбудила его, откопала и достала на свет, где я смогла хорошенько его рассмотреть. В отличие от моего убеждения насчет брачной верности и честности, это мне не нравилось. Оно не казалось искренним и настоящим. Потому что когда я смотрела, как Эбби отдыхает и ничего не делает, моя злость была горькой тоской.

Приятно, наверное.

Приятно, наверное, отдыхать посреди бела дня.

Приятно, наверное, чувствовать, что ты достоин занимать пространство на Земле, не зарабатывая это право потом и кровью каждую минуту.

Приятно, наверное, отдыхать и все еще чувствовать себя достойной чего-то.

Я тоже хочу просто отдыхать и чувствовать себя достойной.

Я не Эбби хотела изменить. Я хотела изменить свои убеждения о ценности.

Когда злость звонит в дверь – значит, она принесла тебе что-то из твоих коренных убеждений.

Это хорошая информация, но следующая часть не просто информативна, она трансформирует: на всех тех посылках с убеждениями, которые приносит злость, приклеен стикер.

И на нем сказано: «Это ваше убеждение! Предпочитаете оставить, вернуть или обменять?».

Я пристально всматривалась в убеждение, которое мне принесла злоба на Эбби. И подумала: Нет. Это я оставлять не хочу. Я его унаследовала, а не взрастила сама. И уже давно переросла. Для меня это не главное и не самое лучшее убеждение о ценности человека. Оно слишком жестоко, причиняет боль мне и моей семье. И я не хочу передавать его своим детям. Но и возвращать не собираюсь. Я хочу обменять его на подправленное:

Тяжелая работа – это очень важно. Так же, как игры и валяние дурака. Моя ценность не в продуктивности, а в моем существовании. Я вполне заслуживаю отдохнуть.

Когда я изменила свое убеждение о ценности жизни, изменилась и сама моя жизнь. Теперь я сплю немного дольше. Выделяю в своем графике время почитать, погулять и заняться йогой, а иногда (но пока еще только по выходным) я позволяю себе сесть посреди бела дня и просто посмотреть телевизор. Чистый рай на земле. Но процесс еще не закончен: до сих пор, когда я вижу, как Эбби ничего не делает, у меня срабатывает «коленный рефлекс», и я непроизвольно раздражаюсь. Я тут же проверяю себя: Так, это еще откуда взялось? Ах да, вернулись к старым баранам. Ну и пошли они, забудь. Я обменяла это убеждение, и теперь, когда Эбби спрашивает: «Что случилось?», я говорю: «Ничего, милая», и почти на сто процентов это всегда так и есть.

Гнев показывает нам наши границы. А границы показывают нам наши убеждения. Наши убеждения определяют то, как мы воспринимаем мир. Так что, даже если страшно, смело открывайте дверь на звонок.