Как-то ночью, уже, считай, провалившись в сон, я вдруг услышала едва различимый стук в дверь.

– Заходи, – пригласила я.

Дверь открылась и впустила в мою комнату Тиш, заплаканную и виноватую.

– Что такое, малышка?

– Мне страшно.

– От чего?

– От всего. И… ничего. На самом деле ничего не случилось. Просто… Я как будто совсем одна. Сама в себе. Мне просто… одиноко. Днем, когда я занята, я про это не думаю, но когда наступает ночь и я ложусь спать, снова чувствую это. Я одна. И меня это пугает.

Тиш забралась ко мне в постель. Мы улеглись на одну подушку и просто лежали, глядя друг другу в глаза. Искали, пытались найти себя друг в дружке, стереть те границы, что нас разделяли. Мы пытались сделать это с тех пор, как акушер впервые положил Тиш мне на грудь, и я сказала ей: «Ну здравствуй, Ангелок». С тех пор, как я склонилась к ней и попыталась наполнить свои легкие ее теплым дыханием. У меня сводило зубы, когда я играла с ее пальчиками, и в те минуты я понимала, почему некоторые животные съедают своих детенышей. Мы с Тиш всю жизнь пытаемся заполнить ту пустоту, что образовалась между нами после того, как она родилась, и мы разделились надвое, перестав быть единым целым. И с каждым ее шагом, с каждым выученным словом, с каждым годом этот разрыв становился все шире и шире. Она ускользала от меня.

Возьми меня за руку, малышка. Иди сюда. Мне страшно, мамочка.

– Мне тоже бывает одиноко и некомфортно в самой себе, – прошептала я, убрав прядку с ее щеки. – Помнишь, сегодня на пляже мы смотрели, как маленькая девочка набирает морскую воду в игрушечное ведерко? Иногда я тоже чувствую себя такой вот водой в ведерке. Стою рядом с другими и жалею, что нельзя взять и перелиться в ведро по соседству, чтобы мы могли смешаться друг с другом и не чувствовать, что нас разделяют стенки ведер.

Тиш всегда лучше всех улавливала суть различных метафор (я знаю, малышка, ты чувствуешь что-то, но не можешь объяснить, потому что в реальности этого не существует – так вот оно очень похоже на кое-что другое, что существует в реальности).

Пока она слушала мой рассказ про ведра с морем, ее медово-карие, глубокие, как каньон, глаза расширились.

– Да, все именно так, – прошептала она.

Я сказала ей, что, быть может, до рождения мы все – одно большое море, а потом нас разливают по маленьким телам – ведрышкам. И после смерти наше ведерко опустеет, и мы вернемся в большое море, где и воссоединимся друг с дружкой. Быть может, смерть – это лишь возвращение – из маленьких вместилищ туда, откуда мы все пришли. Может, тогда и исчезнет чувство мучительного одиночества, потому что мы все снова сольемся воедино. И все различия между нами сотрутся. Не будет «ведер», не будет «кожи». Мы снова станем морем.

– Но пока что, – сказала ей я, – ты ведерко с морской водой. Вот почему ты чувствуешь себя одновременно и такой безграничной, и такой маленькой.

Она улыбнулась. И уснула. Какое-то время я просто наблюдала за ней, а потом прошептала ей на ушко, как молитву: Хотя, знаешь, никакое ты не ведерко. Ты уже целое море. И будь им всегда, малышка.