Двенадцать лет назад я забеременела второй раз и решила, что подожду и не стану сразу узнавать пол ребенка.

Пол своего первенца я узнала еще до того, как он родился на свет, но теперь была стреляным воробьем, а также куда более зрелым и дисциплинированным родителем. Во время очередного узи, на котором уже можно было узнать пол малыша, я лежала на кушетке и переводила взгляд с маленького зеленого экрана монитора на лицо лаборанта и обратно. Ничего было непонятно. Когда лаборант настроил технику, пришла врач, женщина, словам которой я должна была доверять – а именно, что у меня внутри растет человек и что с ним, по ее словам «Пока что все прекрасно».

Человечек, с которым пока что все прекрасно – это именно то, что я надеялась услышать. В тот момент и на протяжении всей своей материнской карьеры.

Эта новость была единственной, которую я вынесла из кабинета доктора в тот день. Вернувшись домой, я села на диван в гостиной, уставилась в стену и задумалась над тем, как далеко я ушла от нервической, контролирующей каждый шаг и чих драмомамы, которой была после рождения первого ребенка.

Вы на нее поглядите, – думала я, – терпеливо позволяет Вселенной творить свои дела и ни во что не лезет. А затем взяла телефон и позвонила в больницу. Мне ответил администратор, и я сказала:

– Здравствуйте. Это Гленнон. Я только что была у вас.

– О, вы что-то забыли у доктора?

– Да. Забыла узнать кое-что чрезвычайно важное. Скажем гипотетически, я передумала и хотела бы узнать пол ребенка. Это возможно?

– Подождите, пожалуйста, минутку, – попросила администратор.

Пожалуйста, я подождала. А затем ее голос вернулся и сказал мне:

– Это девочка. У вас будет дочь.

Одно из моих любимейших слов – это «селах».

В еврейской Библии «селах» встречается семьдесят четыре раза. Исследователи считают, что оно служит в тексте своего рода знаком для читателя остановиться и переварить то, что он прочитал только что, потому что предыдущая мысль была слишком важной, и ее нужно обдумать как следует. Главная задача Писания – служить преобразованию души, и хотя перемены начинаются еще в процессе чтения, завершить этот процесс может только момент спокойного обдумывания того, что вы только что узнали. Селах встречается и в еврейской музыке. Считается, что это сигнал для дирижера остановить на секунду хор и выдержать паузу между нотами. Этот момент нужен для того, чтобы музыка осела в душах.

Селах – это миг священной тишины, наступающий для того, чтобы человек внял преобразующим мир словам, музыке или, например, информации, полученной у больничного администратора, и позволил им навсегда изменить его жизнь.

Селах – не что иное, как пустота за мгновение до Большого взрыва, рождающего новую вселенную.

У вас будет дочь. Мои глаза расширились, прямо как диафрагма фотообъектива на ярком свету. Я села на диван, все еще с телефоном в руке, потеряв дар речи, застыла, как статуя.

– Спасибо, – наконец пролепетала я в трубку. – Спасибо. Я люблю вас. До свидания.

А потом нажала на отбой. И позвонила сестре.

– Сестренка. У нас будет дочка. Дочка!

– Погоди, что? – переспросила она. – Что?! Как ты узнала? Они что, случайно сказали?

– Да. После того, как я случайно спросила.

– Боже мой! Да это лучший день нашей жизни! Еще одна из нас! У нас будет третья! Третья девчонка!

– Знаю. Да. Не вздумай сказать Крейгу, что я тебе первой позвонила.

– Ну ясное дело, – отозвалась она.

А потом я услышала, как мой трехлетний сын, Чейз, проснувшийся после дневного сна, распевает рождественские колядки. В апреле.

Я нажала на отбой, поднялась по лестнице и открыла дверь в его комнату. Он сидел в кроватке и улыбался. И впервые я увидела его в роли старшего брата моей малышки. Как же ей повезло, подумала я. Поцеловала его бархатную щечку и помогла ему спуститься за мной по лестнице. Он крепко держался за перила, преодолевая одну высоченную ступеньку за другой. Я натянула на него пуховичок, обмотала шарфом, надела шапочку и повела гулять по дорожке вокруг небольшого пруда неподалеку от нашего дома. Мне нужно было выбраться на воздух. Для тех новостей, что на меня обрушились, нужно было больше места. Целое небо.

Помню, мы с Чейзом оба немножко продрогли. Помню, как похрустывал морозный воздух и каким чистым был горизонт в тот день. Как в тот момент, когда мы огибали пруд, а наш маленький таунхаус стал совсем крошечным в отдалении, дорожку перед нами внезапно перешел гусь и страшно развеселил Чейза. Помню, как этот гусь подошел слишком близко, я на всякий случай взяла Чейза на руки и пронесла весь остаток путешествия вокруг пруда. Он обвивал меня ножками за талию, а я прижималась носом к его шее. Даже спустя годы я все еще помню, как пахла его шея – присыпкой и детским потом. Помню, как думала: Ношу обоих детей сразу. Сама. Головушка сына лежит на моем плече, а сердце дочери бьется под моим собственным. И больше мне ничего не надо. У меня уже есть все.

Мы решили назвать нашу дочь Патрицией, в честь моей мамы. А сокращенно будем звать Тиш. У нее будет та же оливковая кожа, черные волосы и азиатские черты, которые ее старший брат унаследовал от отца. Я думала о ней каждый день, сутками напролет. И не могла дождаться, когда же Тиш родится на свет. А на тридцать восьмой неделе беременности забралась в ванную и сказала Крейгу, что не вылезу, пока он не найдет способ вызвать роды. И он нашел. Несколько дней спустя я уже держала свою дочь на руках. Когда медсестра передала ее мне, я прошептала: «Приве-ет, Ангелок», а потом жадно вгляделась в нее и жутко удивилась, увидев розовую, светлую кожу, светлые волосы и глаза. Она оказалась моей копией.

Не считая внешности, старший брат Тиш унаследовал от отца легкий и покладистый характер. По ошибке новичка я списала это на результаты моего мастерского воспитания. Когда мои друзья жаловались на то, как сложно быть родителями, я сочувствовала и кивала, а про себя думала: Вот лопухи. Что в этом вообще сложного? А потом появилась Тиш, и я все поняла.

Тиш уже родилась встревоженной, и в детстве постоянно плакала. Ее младенческие годы прошли под грифом стабильного недовольства. И первые несколько лет ее жизни я днями напролет пыталась хоть как-то ее осчастливить. К тому моменту, как ей исполнилось шесть, я бросила эти попытки. Вместо этого каждое утро я встречала ее у комнаты с большой белой доской, на которой было написано: «Доброе утро, Тиш! Будь сегодня котиком, прошу!». И когда она выплывала из комнаты мрачной тучкой, я указывала на доску и объясняла ей, что «быть котиком» означает хотя бы вести себя счастливо. Притворяться. Таков наш общепринятый договор с этим миром: ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЫ СЧАСТЛИВА. И ради Бога, дави, дитё, свои страдания, как и все мы!

Тиш мое предложение отвергала. Ну уж нет, она притворяться не собиралась. И котиком быть тоже. Однажды, когда Крейг вернулся с работы, он наткнулся на меня, сидящую на полу под дверью всю в слезах. Тиш была наверху и тоже рыдала.

– Это просто невыносимо. Я не знаю, что делать. Я с ней не справляюсь. Ну вот В КОГО она такая рёва?

Надо отдать ему должное, он отвечать не стал. Просто красноречиво посмотрел на то, как я тону в соплях и слезах, выдержал паузу, и у меня в голове щелкнуло: Ах да, точно. В меня.

Моя соседка-психолог считает, что мне не стоит транслировать дочери эту душную и нарциссическую точку зрения. Дескать, дети – это не ксерокопии родителей. А я ответила ей:

– Окей, я вас услышала. А еще я вижу свою дочь, мэм.

Когда я поняла, что Тиш – это я, вспомнила, что, притворяясь, будто у меня все в порядке, я чуть было не свела себя в могилу. И тут же оставила попытки сделать ее счастливой насильно. Вместо этого я решила, что помогу ей просто быть Тиш. Сейчас ей четырнадцать. И она всеми чувствами нараспашку. О чем бы она ни думала и что бы ни чувствовала, все тут же выплескивается наружу. Когда она чем-то расстроена, и мы не понимаем, почему, делаем скидку на то, что у нее наверняка есть свои веские причины. И говорим что-то в духе:

– Я вижу, ты чем-то расстроена. Уже готова с этим разобраться? Или пока тебе просто нужно дать выход эмоциям?

Обычно ей действительно нужно просто повариться какое-то время в таком состоянии, потому что она все еще формируется и ищет себя. И мы ее больше не торопим. А когда мы сами начинаем нестись по жизни галопом, пропуская мимо не только боль, но и красоту, то именно Тиш заставляет нас сбавить темп. Она обращает наше внимание на то, что мы пропускаем, о чем нужно задуматься и что – почувствовать, чтобы остаться человеком. Она – самый добрый, мудрый и честный человек из всех, кого я знаю. И во всем мире не найдется ни одного живого существа, которое я уважала бы больше, чем ее. Она – совесть и пророчица нашей семьи. Она – наша селах.

Когда мы с ее отцом развелись, мир Тиш рухнул. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем она держала нас в горниле боли. Когда все остальные уже созрели, чтобы «пережить» это и начать делать вид, что все в порядке, Тиш вынуждала нас вести себя честно. Она притворяться не желала. Не хотела «быть котиком». Она твердо стояла на том, что, когда мир рушится, нужно какое-то время провести, отдавая этому должное. Не упускала сама ни одной песчинки чувств и нас заставляла пропустить через себя все до единой. Задавала самые тяжелые и неприятные вопросы. Долгое время каждую ночь плакала, пока не уснет. Она была нашей Жанной д’Арк и вела нас в самое пекло битвы – день за днем.

Для нее война велась на двух фронтах. Первой стал развод родителей. Но сильнее ее потрясла вторая трансформация нашей семьи: та, которая вынуждала ее наблюдать за тем, как я влюбляюсь. До этого Тиш верила в то, что она, ее брат, сестра и отец – главная и единственная любовь в моей жизни. Мы с ее отцом были влюблены – но не друг в друга, а в ту семью, которую создали. И вот ей пришлось пережить ситуацию, в которой ее мать, существо, созданное исключительно для того, чтобы служить ей и обожать ее, вдруг превратилась в обычного человека. Она потеряла ту маму, которую знала. И наблюдала за тем, как я превращалась в обыкновенную живую женщину. Становилась сложной. А прежде все было так просто. И Тиш показалось, что чем ближе я становлюсь с Эбби, тем больше отдаляюсь от нее.

Однажды ночью, в самый разгар одного из ее внутренних сражений, я укладывала Тиш спать. Она к тому моменту уже окончательно прояснила и свои чувства, и то, как правильно их выражать. Посмотрела на меня и сказала:

– Мам, мне страшно, что я могу тебя потерять.

– Малышка, – проговорила я, присев на край кровати. – Ты никогда меня не потеряешь. Никогда, солнышко.

– Скажи еще раз, – шепотом попросила она.

Я сказала. Еще раз и еще, и тогда, и после, и не переставала ей об этом напоминать. Даже три года спустя это так и осталось нашим ритуалом перед сном. Свет гаснет, и я говорю: «Ты никогда меня не потеряешь».

Другими словами, всякий раз перед сном я нагло лгу в лицо своей маленькой пророчице. Жизнь полна неожиданностей и неизвестности, но одно я знаю точно и наверняка – наступит день, когда моя девочка все же потеряет меня.

Раньше я все время лгала Тиш. Обещала ей то, что хотя бы на время утешит ее, утолит ее боль и защитит.

Да, я уверена, что Рай существует. Ну конечно же, Санта Клаус настоящий! Нет, мама и папа никогда и ни за что не разойдутся! Да, жизнь справедлива, есть хорошие люди, а есть и плохие. Мама лучше знает. Ничто не происходит просто так, для всего есть причина. Ты в безопасности, милая. И я позабочусь о том, чтобы так было и дальше.

Но это было тогда, раньше, когда я думала, что моя работа – спасти Тиш ото всего на свете вместо того, чтобы позволить ей закалиться и стать храброй. Думала, что должна облегчить ей жизнь вместо того, чтобы позволить ей учиться преодолевать трудности. И что в притворстве волшебства куда больше, чем в реальном мире. В те дни я верила, что мать должна быть героиней для своей дочери, вместо того чтобы позволить той стать героиней для самой себя.

Я была уверена, что моя задача – уберечь Тиш от боли, и в итоге внушила ей, что опасность таится буквально за каждым поворотом. Постоянно держа над ней щит, я научила ее бояться и прятаться. Заставила поверить, что она сама не справится с теми испытаниями, которые может подкинуть ей жизнь. Будь осторожна, зайка, не упади, милая, лучше иди ко мне, дорогая. Мамочка тебя защитит.

Но потом, четыре года назад, именно я внесла в ее жизнь разруху и сунула ей все это прямо в руки.

Разбила то сердце, которое должна была оберегать.

Я наблюдала за тем, как Тиш скорбит. А затем наблюдала, как она возрождается.

Я поняла, что детское сердечко можно разбить, не разбив при этом самого ребенка. И вот теперь после развода прошло уже три года, и Тиш стала совсем другой. Она больше ни от чего не прячется и не живет в постоянном ожидании какой-нибудь опасности. Худшее уже случилось – и она выстояла. Она все еще малышка, но уже не боится пожаров, которые охватывают жизнь. Потому что стала огнеупорной. Это могут понять лишь те, кто пережил пожар. И это то, что я хотела бы, чтобы усвоили все мои дети: нет ничего, что могло бы их уничтожить. Именно поэтому я не хочу вечно оберегать их от жизненных пожаров; я хочу быть тем человеком, который укажет им на пожар и скажет: «Я знаю, что тебе очень страшно. А еще знаю, что храбрости в тебе больше, чем страха. Нам это по плечу, солнышко. Мы с тобой огнеупорные».

Если бы мне выпал второй шанс, я бы снова выбросила на помойку постер, который однажды повесила над детской кроваткой Тиш. Там говорилось: «Все-все на свете будет хорошо». И заменила бы его цитатой Фредерика Бюхнера: «Вот он, мир. Будет происходить и прекрасное, и ужасное. Но ты не бойся».

И коль скоро я больше не считаю нужным врать Тиш, мне нужно придумать, что говорить ей перед сном, чтобы на сей раз было честно. Задачка оказалась не из легких. Например, можно подоткнуть ей одеяло и сказать: «Гасим свет, милая. Когда-нибудь ты меня обязательно потеряешь». Но это, наверное, чересчур.

Вот что я придумала. Это обещание и надежда для Тиш, для меня самой и вообще для всех нас: «Спокойной ночи, детка. Ты никогда не потеряешь себя».