Первая распря между Филиппом и Бонифацием продлилась почти год. Победа короля над папой была быстрой и решительной.
Чрезвычайные налоги на духовенство Франции, или десятины, право сбора которых папы жаловали Филиппу III и Филиппу IV, были в принципе предназначены для покрытия расходов на крестовый поход — на крестовый поход против Арагона, то есть расходов на войну с соседним королевством. Таким образом, короли привыкли рассчитывать на церковный налог, чтобы оплачивать войну.
А ведь в 1295 г. на конгрессе в Ананьи был восстановлен мир между Францией и Арагоном; зато в 1294 г. началась война между Францией и Англией. Королевское правительство хотело получать в борьбе с Англией те же субсидии от духовенства, какие получало для борьбы с Арагоном. Провинциальные соборы, созванные по указаниям правительства, вотировали сбор десятины начиная с праздника Всех Святых 1294 г. Они его вотировали, но строптивое меньшинство заявило против него протест в Рим; большинство в некоторых провинциях (например, в Орийяке) обусловило свое одобрение согласием папы, salvo in his domini nostri summi pontificis beneplacito voluntario [если на то будет соизволение нашего господина верховного понтифика (лат.)], «разве что нужды королевства окажутся столь неотложными, что его нельзя будет дожидаться без большой опасности». В 1296 г. состоялось новое голосование за обложение духовенства податями — в собрании прелатов, и последовали новые жалобы. Сетования, которые в этой связи донес до папы орден цистерцианцев, были высокопарными: короля там сравнивали с фараоном, а услужливых епископов, соглашающихся по знаку людей короля на сбор налогов, — с «немыми псами» из Священного писания. Двадцать восемь лет назад в сходном случае Климент IV довольствовался тем, что одернул жалобщиков. Бонифаций же издал знаменитую декреталию, начав враждебные действия.
Декреталия «Clerîcis laïcos» от 24 февраля 1296 г. категорически запрещала, под страхом отлучения, всем светским государям требовать или получать от духовенства чрезвычайные субсидии (collectae, talliae), а духовенству — платить их без разрешения апостольского престола. Эта установка была не новой — ее предписывали Латеранский собор (времен Филиппа Августа) и канонист Вильгельм Дуранд в своем «Speculum juris» [Судебном зерцале]; само утверждение о традиционной враждебности между клириками и мирянами, содержащееся в начале документа от 24 февраля 1296 г.: «Clericis laïcos infestos oppido tradit antiquitas» [С древности известно, что миряне питают вражду к клирикам (лат.)] — заимствовано из Декрета Грациана. Но Бонифаций с непривычной жесткостью выдвинул притязания, которые до той поры встречали лишь негласное одобрение. Ни Филипп, ни Эдуард Английский, в которых декреталия «Clericis laïcos» метила в равной мере, подчиняться ей не согласились.
Во Франции для обсуждения буллы было созвано собрание духовенства, пославшее в Рим епископов Невера и Безье[10]. С другой стороны, ордонанс от 17 августа запретил вывоз золота и серебра из королевства, отчего пострадали доходы, которые итальянские банкиры получали во Франции по доверенности папы и кардиналов.
Такого ответного удара папа, видимо, не ожидал, коль скоро, еще прежде чем принять делегатов французского духовенства и получить сообщение об ордонансе от 17 августа, он написал королю несколько очень дружеских писем, словно больше и не думал о февральской декреталии, — склад его ума был таков, что он, похоже, никогда не сомневался во впечатлении, какое решительный тон его манифестов произведет за Альпами. Узнав обо всем, он 20 сентября составил очень резкое обращение.
Это была булла, начинавшаяся словами «Ineffabilis amor» [Невыразимая любовь (лат.)]. Ордонанс от 17 августа характеризовался там как абсурдный, тиранический, безумный: «Захотели уязвить папу и кардиналов, его братьев? Как! Поднять дерзкую руку на тех, кто не подчиняется никакой мирской власти!» Папа напоминал королю, что тот испугался собственных подданных, между тем как он, Бонифаций, проводил ночи без сна в заботе о Франции: «Воззри на римского короля, на королей Англии, Испании, которые тебе враги; ты нападал на них, ты оскорблял их. Несчастный! не забывай, что без опоры на церковь ты не смог бы им противостоять. Что бы с тобой было, если бы, тяжело оскорбив Святой престол, ты сделал его союзником своих врагов и своим главным противником?» Переходя далее к толкованию буллы «Clericis laïcos», смысл которой, по его словам, дерзостно исказили королевские советники, он высказывается следующим образом: «Мы не заявляли, сын мой, что клирики твоего королевства не смогут в будущем предоставлять тебе денежные субсидии для защиты твоего королевства, pro defensione regni tui, а только указали, из-за бесчинств, совершаемых твоими чиновниками, что подобные изъятия не смогут производиться без нашего дозволения. Знаю, что в твоем окружении есть недоброжелатели, нашептывающие: "Прелаты больше не смогут служить королю своими фьефами; они не смогут больше дать ему даже кубок, даже коня". Это ложь! Мы несколько раз публично объясняли это твоим приближенным». В заключение Бонифаций просил короля выслушать епископа Вивье, своего легата, который устно в подробностях объяснит папскую мысль.
Мы никогда не узнаем, ни что объяснил епископ Вивье, ни о чем говорилось в беседах, которые Бонифаций вел в Риме с приближенными короля. Но возмущение, какое вызвало во Франции послание «Ineffabilis», выразилось в нескольких анонимных памфлетах 1296 года, представлявших собой первые образцы антипапистской литературы времен Филиппа Красивого. Возможно, самый интересный из них — это «Диалог между клириком и рыцарем», где отчетливо изложен принцип обложения церковных имуществ королевским налогом «ради обороны королевства», в защиту которого приводятся очень сильные аргументы: «Церковная льгота, пожалованная решениями государей, может быть отозвана государями в общественных интересах, или ее действие может быть приостановлено. И пусть не говорят, что право отзыва принадлежит только императору, а не королям: король Франции имеет право менять императорское законодательство; он выше законов». Самый знаменитый из этих текстов, списанный в реестр Сокровищницы хартий, начинается так, без обращения: «Antequam essent clerici, rex Franciae habebat custodiam regni sui». Не надо думать, как когда-то считали, что этот ответ на послание «Ineffabilis» был послан папе, скрепленный печатью французского короля, — это проект ответа, который, несомненно, отправлен никогда не был; но этот документ, выдержанный в серьезном и холодном тоне, без оскорблений, тем не менее примечателен: «Еще до того, как появились клирики, — прежде всего утверждает анонимный текст (напоминающий циркуляры Фридриха II[11]), — королям Франции уже причитались охрана их королевства и право издавать законы ради его безопасности. Отсюда — ордонанс за август... Святая Матерь Церковь, супруга Христова, состоит не только из клириков — в ее состав входят и миряне: Христос воскрес не только для клириков. Надо, чтобы клирики, как и все, способствовали защите королевства; они заинтересованы в этом так же, как и миряне, ибо чужеземец, выйдя победителем, щадить их станет не более. Не удивительно ли, что викарий Иисуса Христа запрещает платить дань кесарю и поражает анафемой духовенство, которое как полезный член общества по мере сил помогает королю, королевству и себе самому? Давать деньги жонглерам и им подобным, расточать деньги на облачения, поездки верхом, на пиры и прочие светские роскошества, не обращая внимания на бедняков, — это клирикам позволено. Но если позволено неправомерное, то теперь им запрещено правомерное. Как, клирики разжирели (incrassati, impinguati et dilatati) на щедротах государей и не помогут им в их нуждах! Но это значило бы помочь врагу, навлечь на себя обвинение в оскорблении величества, предать защитника общего дела!» Потом король, от имени которого идет речь, рассматривает соображения Бонифация насчет своей внешней политики: он говорит, что почитает Бога, католическую церковь, ее служителей, по примеру предков, но презирает угрозы, потому что силен своей правотой. Кстати, церковь ему обязана, ему и его дому, более, чем кому-либо еще; проявив неблагодарность, она поступила бы дурно... Такова позиция, какую по желанию легиста французского двора следовало бы занять королю, если король ее и вправду не занял[12].
Несмотря на этот взрыв ярости, о котором Бонифаций, несомненно, знал, последний на сей раз не стал настаивать на своем, что на первый взгляд удивительно, но тем не менее факт. В булле «Romana Mater» от 7 февраля 1297 г. говорилось: «Если духовное лицо в твоем королевстве добровольно предоставит тебе содействие, мы разрешаем тебе его принять в случае настоятельной необходимости, не обращаясь к Святому престолу». Бонифаций еще раз повторил в этом документе в связи с запретом от 17 августа, который он принимал очень близко к сердцу, упреки из послания «Ineffabilis», но сдержанно, с примирительными интонациями. Он смирился, и в течение 1297 г. его канцелярия выпускала буллу за буллой, полностью удовлетворявшие короля Франции.
1 февраля французские прелаты, снова собравшиеся в Париже, написали в римскую курию, что недавняя измена графа Фландрского, вступившего в союз с королем Англии, создала исключительную ситуацию: «Король и его бароны попросили прелатов и всех жителей королевства внести вклад в общую оборону. По мнению многих, недавняя булла («Clericis laïcos») в предположении настоятельной необходимости неприменима. Король, наш государь, исполнен такого уважения к римской церкви, что вопреки всему, в чем его убеждали, не позволил предпринять ничего вразрез с означенной буллой, хоть и знал, что в Англии и в других местах с нею совсем не посчитались. Просим вас пожаловать нам в неотложном порядке дозволение предоставить королю пособие, о каком он просит, ибо у нас есть основания опасаться, что бедственное положение королевства и злонамеренность некоторых лиц подтолкнут мирян к грабежу церковных имуществ, если мы посредством таковых не посодействуем общей обороне». 28 февраля папа, еще раз заявив о своей особой заботе о Франции, дал запрошенное разрешение. 7 марта он приказал ордену цистерцианцев уступить.
В июле папа полностью отступился от прежних требований в посланиях, обращенных к духовенству, знати и народу Франции. Эти послания возлагали на короля или его совет необходимость решать, следует ли советоваться с папой по вопросам сбора десятины. Булла «Etsi de statu» от 31 июля содержала официальный отказ от требований, выдвинутых в декреталии «Clericis laïcos» в защиту церковных имуществ от произвола королей. Это был полный триумф роялистских теорий. Он сопровождался дождем духовных и светских милостей, обильно пролившихся из Рима на Филиппа и его советников, которых недавно столь резко клеймили. Филипп получил половину имуществ, завещанных за последние десять лет для помощи Святой земле, доходы с вакантных бенефициев за первый год и т. д. Бонифаций, уведомивший короля о состоянии своего здоровья и с умилением вспомнивший времена своего пребывания в Париже, в августе торжественно возвестил о канонизации Людовика Святого; он официально разрешил сажать в тюрьму клириков, которые «выдают секреты королевства Франция, пытаются нанести ему ущерб и разжигают смуты»; он делегировал архиепископу Нарбоннскому и епископам Дольскому и Оксерскому право назначать именем короля каноников во все кафедральные и коллегиальные церкви Франции. «Нашему дорогому сыну, знатному мужу Пьеру Флоту, приближенному нашего дражайшего сына Филиппа», он пожаловал «за его заслуги» прибыльное право именем апостольской власти назначать письмоводителей к нотариям.
Папа, потерпевший поражение во Франции и Англии (где булла «Clericis laïcos» имела не больше успеха, чем на континенте), испытал и другие унижения. По примеру предшественников, которых назначали арбитрами в ссорах между христианами, он занялся восстановлением мира между Францией и Англией. Но Филипп согласился на его вмешательство лишь с оговорками. 20 апреля 1297 г. в Крей ко французскому двору прибыли кардиналы Альбано и Пренесте — Бонифаций решил вынудить обоих воинственных королей подписать под его эгидой перемирие до Иванова дня 1298 г. Филипп, прежде чем разрешить легатам зачитать папские послания, велел недвусмысленно провозгласить, что «управление королевством причитается королю и только ему; что в этом он не знает никого вышестоящего; что в отношении мирских дел он не подчинен ни одному живому человеку». В июне 1298 г. представители французского короля согласились на арбитраж Бонифация только при условии, что означенный Бонифаций в данном случае будет выступать не как верховный понтифик, а как частное лицо, как «Бенедетто Гаэтани». В довершение всего, хоть французы совсем с ним не церемонились, Бонифаций позволял им несколько лет, начиная с лета 1297 г., задавать тон в курии. Его намерение угождать им в тот период было очевидным. Приговоры, вынесенные им в 1298 г. в качестве арбитра, были в их пользу: «Государь, — писал из Италии в феврале 1299 г. посланник графа Фландрского, — король (Франции) настолько развратил курию, что здесь едва ли можно найти кого-то, кто посмеет открыто сказать о нем что-либо, кроме похвалы...».
Эта крайняя благосклонность столь гордого папы, это сердечное согласие, продолжавшиеся несколько лет после сокрушительного поражения, объясняются финансовыми и политическими трудностями Святого престола.
Бонифаций в то время глубоко забрался в осиное гнездо итальянских раздоров. Ему приходилось вести две войны, два «крестовых похода», — против Арагонцев Сицилии и против семьи Колонна.
Семью Колонна, могущественную в бывшей Стране герников, союзную роду Конти в Римской Кампанье, Аннибальди в Мариттиме, сеньорам окрестностей Ананьи, Алатри и Ферентино, при восшествии Бонифация VIII на Святой престол представляли в Священной коллегии Джакомо и Пьетро Колонна — дядя и племянник. Эти кардиналы, фавориты Николая IV и Целестина V, в 1294 г., как и члены семьи Орсини, голосовали за Бенедетто — Гаэтани были их клиентами. Но Бонифаций дал понять, что все милости, оказанные Целестином, будут пересмотрены, а его расположение стало распространяться только на выходцев из Тоди и Ананьи и на собственное семейство, благосклонность к которому он оказывал в ущерб роду Колонна. Началась вендетта. 29 апреля 1297 г. в Риме Пьетро Гаэтани, новый граф Казерты, купил за 17 тыс. флоринов часть имений семьи Аннибальди в Мариттиме, которыми желали завладеть Колонна. 2 мая Стефано Колонна, брат кардинала Пьетро, устроил засаду на Аппиевой дороге, захватил папскую казну, которую, чтобы оплатить эту покупку, везли из Ананьи в Рим, и увез ее в замок Палестрину. Через несколько дней Бонифаций, обратившись к римскому народу, собравшемуся на паперти собора Святого Петра, заклеймил отродье Колонна: «Их дерзость, — сказал он, — разжирела за счет церкви. На что они посягнули! Они совершили ужасное, ужаснейшее преступление, если принять во внимание место и жертву. Место, потому что Стефано Колонна украл нашу казну у врат Рима. Жертву, потому что оскорбление было нанесено римскому народу, как и нам. Совершилось насилие над папой. Чего вы ждете? Бог нам свидетель, мы не сожалеем об украденных деньгах, но если наше терпение или, лучше сказать, небрежение дойдет до того, чтобы оставить такой скандал безнаказанным, то кто остановится перед тем, чтобы сказать нам: "Вы претендуете на то, чтобы судить королей, и не смеете напасть на червей!"» Он напомнил о преступлениях обоих кардиналов: «Пьетро был главой гибеллинов и гонителей церкви; это он, как мы знаем из признаний прелатов, королей и князей и из его писем, подтолкнул Арагонцев к тому, чтобы поднять мятеж против церкви. Именно кардинал Джакомо так надолго затянул в Перудже вакансию Святого Престола, что привело к бесчисленным беспорядкам и человекоубийствам. Оба занимали и похищали у римской церкви земли, принадлежавшие ей. Их погубила гордыня, как дурных ангелов, и вследствие падения они узнают, что только один римский понтифик, имя которого известно всей земле, возвышается над всеми». Со своей стороны, кардиналы Колонна составили манифест, указав, что он вышел в замке Лонгецца: «Бенедетто Гаэтани, — написали они, — называющий себя римским понтификом, однажды воскликнул: "В конце концов, я хочу знать, папа ли я, да или нет". Мы способны ему на это ответить. "Нет, вы не являетесь законным папой, и мы просим Священную коллегию дать совет и средство против этой незаконности"». Целестин V не имел права отрекаться. «Надо добиваться созыва собора, чтобы он принес спасение церкви, которой угрожают действия тирана». Этот разоблачительный и вызывающий акт, скрепленный подписями францисканцев — единомышленников Якопоне да Тоди, а также сыновей бывшего юстициария Фридриха II — Томмазо и Рикардо ди Монтенеро, был вывешен на дверях римских церквей и возложен на алтарь собора Святого Петра. На Вознесение (23 мая) был обнародован приговор Бонифация, одобренный Священной коллегией: оба кардинала низлагались как схизматики и кощунники; их владения, так же как владения Агапито, Стефано и Джакомо по прозвищу «Шарра» — сыновей Джованни Колонна, — подлежали конфискации; все они отлучались от церкви и изгонялись из числа христиан.
Для Бонифация, который в преамбуле к булле «Ineffabilis amor» столь надменно выдвинул принцип верховенства церкви над всеми народами, навязать силой волю церкви одному лишь семейству Колонна оказалось трудной задачей. Его главным ресурсом были вассалы и наемники семьи Орсини, врагов Колонна. Но Колонна, почти неуязвимые в своих наследных владениях, со своей стороны рассчитывали на более грозных союзников. В июне они направили записку с оправданием своих действий в Парижский университет, магистры которого, еще остававшиеся под впечатлением резкого обращения к ним Бенедетто Гаэтани в качестве легата в 1290 г., только что составили заключение по делу Целестина. Томмазо ди Монтенеро, архидиакону Руана, было поручено напомнить французскому королю, что Колонна действовали в соответствии с мнением парижских магистров: оба кардинала заслужили ненависть Бонифация, защищая от него честь короля. Этот эмиссар как бы случайно встретился в Тоскане с французским посольством, едущим в Рим. Пьер Флот, возглавлявший посольство, дал агенту Колонна понять, что король тоже вот-вот объявит себя противником Бонифация. Эта новость немедленно распространилась; о ней сообщили Бонифацию; на это Пьер Флот и рассчитывал. Нет сомнений, что папа принял посланцев и просьбы короля Франции с тем большей предупредительностью, чем больше опасался союза между Филиппом и семьей Колонна. Таким образом Пьер Флот, предприняв в некотором роде шантаж, добился канонизации Людовика Святого, буллы «Etsi de statu» и всех прочих писем, датированных июлем и августом, которые привез из Орвьето во Францию. Что касается Колонна, то французы от них отступились: «Пьер Флот, — горько говорил кардинал Пьетро, — дал им знать, что до его отъезда их дело будет достойным образом улажено. И вот как его уладили. В миноритской церкви Орвьето были произнесены слова о примирении между королем и Бонифацием; потом объявили, что кардиналы Колонна, остальные Колонна и их приверженцы — еретики и предатели...». К концу года Бонифаций пожаловал тем, кто примет крест для борьбы с Колонна, такое же отпущение грехов, как и тем, кто отправится в Святую землю.
Осенью 1298 г. семья Колонна покорилась. Но страх перед союзом французского короля с Колонна и сторонниками Целестина был не единственной причиной, объяснявшей поведение Бонифация. Не прекращалась война с Арагонцами и гибеллинами Сицилии, ведшаяся за счет Святого престола. 1 октября 1298 г. папа призвал епископа Вьеннского попросить от его имени субсидий у французского духовенства: «От этого зависит восстановление власти церкви на Сицилии, — писал он, — обуславливающее возможность крестового похода за море». Короче говоря, в последние годы XIII в. французский двор воздействовал на Бонифация либо грозя вступить в союз с его внутренними врагами, либо оказывая денежную помощь; и папе было не до того, чтобы за пределами Апеннин принимать вид раздраженного властителя, такое поведение дорого обойдется ему однажды.