Известное казанское медресе встретило Халима весьма прохладно. Шакирды обходили его стороной, словно он был пустое место. Даже именем никто не поинтересовался. Не нашлось никого, кому хотелось бы узнать, откуда он прибыл и для чего. Халиму было обидно, самолюбие страдало от подобного безразличия. Он чувствовал себя одиноким гусёнком, отбившимся от стаи. Познакомившись с неказистым, маленького роста шакирдом, прибывшим, как и он, со стороны, он предложил ему стать своим чайдашем, иначе даже чай пить было не с кем. Медресе, казалось, отторгало новичка, не желало впускать в себя. Чтобы заслужить честь стать полноправным его гражданином, Халим утроил, учетверил своё рвение, старался, как умел.

Дня через два-три он, заметив, что казанцы отличаются от него одеждой, стал стыдиться своих старых ичигов, вышитого каляпуша, камзола с укороченными рукавами. Узнав, что шакирды здесь живут отдельно друг от друга, он заскучал по своему медресе, где нравы были куда проще, где богатые миролюбиво уживались с бедняками. Желая отвлечься от всех этих грустных дум, он стал много читать. Посидев на диспутах, проходивших в присутствии хазрата, он понял, что вполне мог бы принимать в них участие, и решил привлечь к себе внимание хазрата и шакирдов частыми выступлениями, чтобы таким образом вернуть себе былое уважение, стать достойным нового медресе, своим человеком в нём.

Так прошла неделя. Хотя к Халиму обращались не иначе, как «джадид», что означало «новенький», сам он успел запомнить имена многих шакирдов, усвоил правила, по которым жило медресе.

Настала пятница. Вернувшись из мечети, Халим сел пить чай, как вдруг по всему медресе покатились неистовые вопли. Понять, что происходит, было невозможно, – какое-то хрюканье, истошный кошачий визг, собачий лай, лошадиное ржание, кто-то изо всей мочи лупил в поднос. Все звуки слились в единый устрашающий рёв. Халим отодвинул занавеску и увидел, что на широком саке собрались шакирды, большие и поменьше. Оказалось, они того только и ждали, когда Халим выглянет из-за занавески. Все тотчас принялись во всё горло орать: «Джадид – сосун! Джадид – сосун!» и пошли на него стеной. Подойдя близко, вся эта орава захрипела, завизжала, подражая обезумевшей от испуга лошади, продолжая всё больше и больше напирать на новенького. Было и в самом деле похоже, будто он «засасывает» их. Один парень вдруг заржал: «Иго-го-го!» – и лягнул Халима, пока тот растерянно смотрел, не зная, как ответить на подобную грубость, в голову ему полетел мокрый валенок. Компания, сидевшая на саке, покатилась со смеху, поджимая животы. Не успел Халим задёрнуть занавеску, как в него полетело полено. А потом снова поднялись мерзкий лай и визг, отвратительное хрюканье. Сверху посыпались старые сапоги, калоши, подушки, поленья, крышка от самовара, битые чашки, рукоять от ножа, свёрнутый казакин, уголь, старый малахай. Халим забился в угол и затравленно смотрел оттуда. Шальная компания на саке не унималась – горланила всё громче и громче; валенки, дрова, шапки, сапоги падали, не переставая. Из соседних комнат сбежались прочие шакирды. Все радостно хохотали, гикали, кричали, визжали, словно для них настал праздник. Отвратительные крики сопровождались громкими ударами в тазы, вёдра, подносы – это был сущий ад! Вот полено угодило в чашку с чаем и разбило её. Халим, не на шутку разозлившись, хотел было выйти и объясниться с расходившимися хулиганами, как на него тотчас свалились ведро, полено, сапог и ещё что-то. Пришлось вернуться в свой угол, который, похоже, был наименее опасным местом. Мучители его завизжали, захрипели, залаяли с новой силой. И опять послышалось это обидное: «Джадид – сосун!» Вот занавеска вздулась и потянулась к Халиму. Кто-то откинул её. И тридцать-сорок шакирдов с воплями: «Сосёт! Сосёт!» – стали напирать на Халима под грохот вёдер, по днищу кторых неистово колотили два подростка. Толпа надвигалась всё ближе и ближе, вознамерившись, как видно, затоптать, раздавить Халима. Вот кто-то с криком: «Иго-го! Иго-го!» – снова пнул его. Другой, толкнув приятеля, свалил его на Халима. В одно мгновение он оказался придавленным телами всех тридцати, не то сорока человек. Теперь он плохо слышал голоса и грохот вёдер. Так прошло несколько секунд. Едва Халим, с трудом выбравшись из-под кучи тел, поднялся на ноги, как тут же снова был сбит пинком. Сверху опять повалились вёдра, крышки, валенки и прочий хлам.

Глумление длилось больше часа. Какие только мысли не приходили в голову Халима за это время, думалось даже такое, о чём раньше он никогда не мог бы догадаться. Его тело, его душа бились в ознобе. Всё в нём протестовало против грубой несправедливости, кулаки сжимались сами собой, и он готов был постоять за себя, но удары плюхавшихся на него поленьев, вёдер, крышек делали его беспомощным и беззащитным. Растоптанный и униженный, он сидел, тупо глядя перед собой, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами. Наконец те, что так старались унизить его, запугать, похоже, утомились. Видно, решили, что он получил сполна. Радуясь, что на славу справились со своим «делом», шакирды сели пить чай.

Халим оставался в углу и остро переживал своё одиночество.

Не хотелось ни есть, ни пить. В голове теснились мысли, одна отчаянней другой. Он никак не мог понять, за что его наказали. Если такое повторится ещё раз, он не выдержит, сбежит из этого ада. Он дёргался при каждом скрипе и стуке двери и начинал дрожать, если кто-нибудь повышал голос.

Медресе постепенно оживало. Чаепитие закончилось. Шакирды опять собрались на широком саке. Халим с ужасом ждал нового налёта. Если начнут пинать и топтать его, он не станет терпеть. Халим вынул из кармана перочинный нож, открыл его и приготовился, поклявшись вспороть живот первому, кто кинется на него. Он ждал, но голосов не было слышно, никто, похоже, нападать не собирался. Казалось, все забыли о его существовании. Жизнь в медресе шла своим чередом.

Настало время намаза икенде, надо было идти на омовение, но едва Халим высунул голову из-за занавески, как всё повторилось снова – мерзкий визг, хрюканье, ржание поднялись со страшной силой. Весь этот ужас, как заноза, вонзился в его душу. Халим собрался с силами и, стараясь не смотреть на своих мучителей, пошёл к выходу. Он взялся за дверную ручку, но тут в шею ему попал запущенный кем-то валенок. Медный кумган выпал у него из рук, покатился по полу и ударился о ногу. Он пошёл в комнату для омовения, а там какие-то незнакомые ему шакирды принялись дразнить его: «Джадид – сосун! Джадид – сосун!» Они тоже визжали, как свиньи, и ржали, как лошади. Когда он, окончив свои дела, выходил, вдогонку ему полетели кумганы. Те же голоса преследовали его и во время намаза. Грязные валенки падали на коврик, когда он, стоя на коленях, собирался совершить земной поклон, а когда стоял, опершись на колени, под колена ему швырнули ведро. Одним словом, совершить намаз не дали. Когда он уединился в своём углу, всё опять смолкло. В медресе воцарились тишина и благодать, словно ничего и не было.

После вечерних уроков хальфа, вызвав его к себе, спросил:

– Тебе известны обычаи медресе? – Похоже, он знал о проделках своих питомцев.

Хальфа объяснил, что пугать новичков – давний шакирдский обычай, на что Халим признался, что обычай ему очень не понравился.

– Ничего не поделаешь, так уж здесь заведено. И если не жаловаться хазрату или кадию, через день-два все уймутся.

Два дня Халим был готов потерпеть. Стараясь как можно реже показываться шакирдам на глаза, он продолжал учёбу. Так прошла неделя. Выходки шакирдов уже не пугали Халима. А там его и вовсе оставили в покое. Разве что по-прежнему звали «джадидом». Только и всего. Вскоре, после того как прекратились преследования, прошёл урок «Шамсии». На нём присутствовало много людей, начиная от «Шамсия»-ханов и выше. Из дома, где жил Халим, явились и его мучители.

Начался урок. Один из недругов Халима стал читать текст. Он очень старался, но Халим заметил ошибку в первой же фразе и поправил его. Шакирды переглянулись. Читавший покраснел. Другой затеял спор по поводу какого-то слова. Халим стал возражать. Вначале он говорил неуверенно, но потом осмелел. «Вот так джадид! Смотри, что вытворяет!» – восхищённо прошептал кто-то за его спиной. На протяжении урока он выступал множество раз, смело разя своих противников. Особенно доставалось тем, кто жил с ним в одном доме. Он явно мстил за издевательства. Один надменный шакирд, уже в возрасте, пытался показать всем своим видом, что не намерен слушать возражения новичка, но Халим очень быстро сбил с него спесь и поставил на место. Не сдержавшись, шакирд прямо в присутствии хазрата прошипел в сердцах: «Джадид – ганка!» Халим, очень довольный собой, ответил ему презрительной усмешкой.

Халим доказал, что умеет постоять за себя, и это вызвало уважение к нему младших шакирдов, но сверстники не скрывали своей зависти. Изо дня в день, не пропуская ни одного занятия, участвуя в обсуждениях и спорах, он делал всё, чтобы его перестали звать обидным словом «джадид». Не прошло и половины зимы, как новичок стал известен во всём медресе под кличкой Халим-Спорщик. С тех пор он перестал быть чужаком. Шакирды наконец-то приняли его в свою «компанию», признали своим.

Бывал он и в других казанских медресе, и всюду его знали как Халима-Спорщика.

Жизнь между тем катилась своим чередом. Халим с каждым днём продвигался всё дальше вперёд, успешно усваивая науки, и известность его росла.