В театре Сагадат с изумлением открыла для себя целый мир, о существовании которого не знала и не догадывалась. Она растерянно смотрела по сторонам: море людей в разнообразных, опрятных одеждах, женщины и мужчины в партере, сверкающие бриллиантами дамы в соседних ложах. Несколько этажей балконов и галёрок, шум, который сменялся непонятной музыкой, – всё было ново и совершенно необычно. Поднялся занавес, а там какие-то не то ханы, не то падишахи, послышалось очень громкое пение. Чистый, серебристый голос молодой женщины завораживал. Сагадат словно погрузилась в сон – забыла, кто она, целиком перенесясь в мир ханов и падишахов.

Спектакль так захватил Сагадат, что даже во время антракта она продолжала пребывать под впечатлением событий, происходивших на сцене, с трудом понимая, что там разыгрывается жизнь давно прошедших времён. Её настроение менялось вместе с музыкой, которую она не знала, вместе с красивыми песнями.

И чего только Сагадат не передумала, глядя на толпу. В душе её боролись противоречивые чувства. Она как будто завидовала этим нарядным мужчинам и женщинам, которые запросто разговаривали друг с другом и прохаживались, держась за руки. Ей нравилась такая свобода в поведении. И в то же время она сердилась на них за это.

Не в силах разобраться во всём этом, она старалась представить себе, как же эти люди ведут себя дома? Они не прячут друг от друга лица, и это вовсе не считается у них постыдным. Зато ей за них было очень стыдно! В соседние ложи заходили мужчины и, смеясь, говорили о чём-то. Женщины слушали их и тоже смеялись. И хотя они казались Сагадат нескромными и даже бесстыжими, ей думалось, что жить и общаться по таким правилам, наверное, приятно.

В плену противоречивых дум Сагадат с сомнением смотрела на открывшийся ей новый мир. Ни до чего не додумавшись, она обратилась к Мансуру:

– Как же могут эти женщины так вести себя – ходить под руку с молодыми мужчинами, смеяться, разговаривая с ними? Разве им не стыдно? Разве такое поведение не позорно для женщины?

Мансур засмеялся и сказал:

– А ты бы, наверное, с радостью заперла их, как татарских женщин, в комнате? Разве у них нет права жить? Разве им не хочется разговаривать и смеяться с мужчинами?

– Да это же стыдно! – возразила Сагадат. – Вести себя так – грех.

– Они смотрят на всё не так, как мы, хотят устроить себе рай уже при жизни, а не готовиться к загробной жизни, отказывая себе во всём, – объяснил Мансур. – Они – это не мы. Они знают, что жизнь дана для того, чтобы жить, верят, что не следует скрывать свои чувства. Они не желают добровольно сидеть в тюрьме, не накладывают на свои чувства ложные путы.

Ответ Мансура озадачил Сагадат. Слова: «Жизнь дана человеку, чтобы жить» вызвали у неё множество вопросов. Она начала сопоставлять жизнь этих людей с жизнью татар, пытаясь уяснить для себя, что же лучше. Чтобы подавить в себе симпатии к образу жизни русских, она говорила: «Но ведь они кяфиры, неверные». И тут же возникало возражение: «Разве только кяфирам позволено радоваться жизни?» Пыталась успокоить себя: «В раю нам тоже будет хорошо», но чувства противились голосу разума: «Нет, нет, – думала она, – я здесь, на этом свете хочу быть счастливой!»

Поняв, что ей не удаётся убедить себя в привлекательности татарского жизненного уклада по сравнению с тем, что она увидела, Сагадат обратилась к детству, пытаясь там найти доводы в поддержку привычного образа жизни, вспомнила мир и согласие, царившие в доме доброго муллы-абзы. Вот он, большой любитель чая, сидит за столом и пересказывает местные сплетни. Все тихо и дружно едят, слушая его. Это показалось теперь таким унылым, таким уж безрадостным. Разве единственное удовольствие на свете – это еда? Она подумала, что их жизнь сковывает естественные проявления людей, что о свободе они не имеют ни малейшего представления, что всё делается для того, чтобы человек не жил, а мучился. В Сагадат вдруг заговорило восхищение увиденной новой красивой жизнью. Всем сердцем захотелось жить так же, ей стало тесно в привычной одежде – казалось, платье, калфак держат её, не пускают туда, где так хорошо. Даже Габдулла, который ради неё совершил настоящий подвиг, воспринимался теперь тормозом на её пути к счастью. Чтобы отвлечься от этих мыслей, она стала слушать музыку, но не могла сосредоточиться. Новая жизнь поднялась перед ней во весь рост и манила своей свободой, красотой. Желание следовать за ней заговорило в Сагадат с такой силой, какую она до сих пор никогда не ощущала в себе. Новая жизнь завлекала своим непонятным языком. Перед прекрасной мечтой Сагадат не могла устоять – привлекательность её не уступала силе магнетического взгляда Габдуллы. И хоть воспитана была муллой, она при первой же встрече всем сердцем восприняла новую жизнь – прежняя Сагадат оказалась поверженной.