Оно и в жизни так: сперва чувства, потом разум.

Чувство оно, – как ветер, как летящая тройка, глаза прищурены, в гривах играют свирели Эрота. Но осадит разум, вонзятся в алчущие губы удила, вопьётся подпруга глубоко – в самые в чресла. Так что потом телесные муки…

А дай писакам эту тему, объяви конкурс, так и начнут строчить – про сыр и мышеловку, про бёдра да капкан… Да ещё найдутся щелкопёры, бумагомараки, пьесу напишут, где чувство берёт взятки, а то и взаймы – то гусями, то головкою сахара, а потом, как осадит разум – чувственный ревизор, так хлыщ и помчится по столбовой, станут сверкать только голый зад и пятки…

А вот у нас не так. У нас бумаг не марают и шелка не прут. Потому как у нас – цифири. Чёткие, как медные буквы закона. Как в амбарной книжке. Теперь она расходной называется. У нас склады. Ну да ладно…

Итак, однажды нам случился сыр, где в мышеловку попал… разум.

По случаю злоумышления. Ведь как ни крути, в этом слове тоже есть корешок – умЪ. Словом, в деле этом оба слова зело фигурируют. И оба впереди чувства.

Он был мне хозяин, пожилой бизнесмен Иван Алексеич. Его детство прошло очень давно, – ещё в начале войны, ну прямо как в бородинской дымке…

Имел Иван Алексеич своё дело. Магазины у него были стройматериалов.

Торговал всем: гвоздями и скобами, жалюзи и шёлковыми занавесками, печами «Синель» и кирпичами печными.

В тот в тот год цемент стал жутко возрастать в цене. Олигарх душил конкурентов, и делал по всей стране монополию. Трудно стало с цементом.

И вдруг появляется весточка. В Ростове, мол, цемент есть, причём дешёвый, а кто много возьмёт, тому скидка.

Ивана Алексеича на жадность не возьмёшь, калач тёртый. Послал в Ростов менеджера, тот звонит оттуда: продавцов душат, склады заставляют опорожнять. А цемент хороший.

Иван Алексеич не дурак, опять же сам в Ростов поехал. Убедился: да, цемент, в мешках, один даже порвал, проверил.

Всё по уму, по разуму.

Отгрузили ему фуру, отправил в пенаты. Подумал, позвонил другу. Друг взаймы ещё безналичкой перечислил. Загрузили вторую фуру.

Приехал домой, развёз по магазинам, стал торговать. Налетели покупатели, брали помногу.

Проходит день, второй.

Однажды утром звонят: «Иван Алексеич, наших продавцов тут крутые ребята это… цементом кормят!»

– Как это кормят?

– Руки заломят, и туда, где орёт – запихивают.

Приезжает Иван Алексеич на гелендвагене. Хлопает дверкой, как створкой сортира: в чём дело?!.

– Иван Алексеич, – кричат разбитые морды: – Мука!

Как, мол, мука?!

Оказывается, на югах был неслыханный урожай зерновых. Мука в складах портиться начала. Хранить негде, вот армяне и скупили. Смешали с какой-то дрянью. Вот Иван Алексеич: на мешках номера – и все, как один, одной цифрой! Тогда как должны, ежели заводской конвейерный штамп, соблюдать очерёдность.

Ну ведь не дурак же Иван Алексеич! И мешок разрывал, и на ладонь этот цемент сыпал: потрясёшь жменю, а он самоуплотняется меж пальцев, приятен и тяжёл, как вода. Он ещё понюхал тогда, хотя нюх-то прокурен, но почуял: сухотой отдаёт, так и есть цемент, ноздрю сушит.

А тут мука!

Иван Алексеич всё не верит, пробует на язык. Она!

И, ерёма глядь, нет на них бога! Ну хоть бы что другое подсунули. А то ведь святое дело – муку!

И вспомнил Иван Алексеич детство, чуть не плакал. И не так денег жаль, как себя – того мальчика, что ходил со вспухшим животом и у немцев крохи выпрашивал… Эх, отправил бы эшелоном в то самое детство эти мешки – принимайте, люди, пеките лепёшки, ешьте и кормите рахитов! Изверги, так хлеб оскорбить!

И ведь да ещё и муку испоганили. С чем-то смешали, теперь выбрасывай и саму муку.

Не стал более причитать Иван Алексеич, а стал будто чужой.

Лицо серо и каменно. Только глянул в облака, выдвинул челюсть, и, будто ею нас раздвинув, пошёл прочь.

3 февраля, 2011