Я начал работать с С. И. Юткевичем в картине «Рассказы о Ленине» при обстоятельствах неожиданных. Оказалась слабой одна из новелл одного из авторов — выяснилось это тогда, когда киногруппа уже была в производстве, уже на съемках. Меня позвали сделать другую новеллу в «Рассказах…».

Имелся в виду рассказ совсем другого сюжета. Я было уже собрал материал и сел за машинку, когда вдруг возникла иная мысль. Я предложил Юткевичу написать о последних месяцах жизни Владимира Ильича в Горках. И о его кончине.

Предложил я это и сам испугался предложенного. Было понятно, как трудно осуществить задуманное. Ведь возникла необходимость показать Ильича больным, тяжко больным. Да и вообще тема сама по себе была беспримерной и сулила бездну административных препятствий. К тому же сразу возник вопрос об отказе от доскональной фактографичности: свидетельства говорили о том, что в последние месяцы жизни В. И. Ленин лишился речи.

Показать же Владимира Ильича, лишенного движений и речи, я не считал возможным.

И все же С. И. Юткевич разом принял мое предложение. Я никогда до тех пор не встречался с ним по работе, но тут увидел в нем то, что потом всегда удивляло меня, — точность цели, уверенность, ясность. Он всегда четко знал, чего ждал не только от сценария, но и от каждой сцены и даже от каждого слова.

Это было для меня особенно важно, потому что сам-то я всегда во всем сомневаюсь в моей сценарной работе. Но при поддержке Юткевича пошел на очень рискованные (с точки зрения академической фактографии) сюжетные ходы — ведь порядочно из того, что вошло в сценарий, не существовало в действительности. Имелся, к примеру, в Горках радиоприемник, Ильич получил его в подарок от нижегородцев, но нет никаких свидетельств, что Ленин слушал по этому приемнику зарубеж. И не могло быть таких свидетельств, потому что, если начистоту, то здесь вообще допущен анахронизм: в те годы приемники, даже более усовершенствованные, заграницы не принимали.

Была при Ленине в те годы медсестра. Кстати, потом она стала доктором, работала в Москве, в одной из больниц. Я имел с ней немало бесед, и она дала мне незаменимые сведения о жизни Ильича в Горках, к слову сказать, не отмеченные в академических биографиях. Но ситуация с ее замужеством, история с женихом, якобы исправлявшим Владимиру Ильичу радиоприемник, самое имя ее — Сашенция, Сашура, — все это полностью придумано. И вероятно, Ильич не рассказывал этой медсестре историю своей женитьбы. Однако все то, что он рассказал об этом, можно найти в воспоминаниях Н. К. Крупской. Я придал им форму рассказа Ильича, и притом видоизменил их.

Есть и некоторые другие отступления от действительности. Но академические биографы тоже ведь отступают от нее. Может быть, и не приплюсовывая от себя (хотя и это бывало!), но, во всяком случае, вычеркивая то, что представляется им неуместным.

Правильно ли я поступил? Полагаю, да. Во-первых, нельзя думать, что в действительной жизни имелось лишь то, что отмечено свидетелями. Во-вторых, сразу же после выхода фильма нашлись другие свидетели, которые, в частности, подтверждали, что у медсестры действительно был жених, что Ильич вправду слушал радио и что он мог свободно передвигаться по саду. Домысел стал фактом даже в глазах свидетелей. И в-третьих, если даже и не было в реальности эпизодов с радиоприемником, с женихом, с Сашурой и т. д., то правда характера Ильича и обстоятельств говорят о том, что они могли быть. Тут не было лжи против возможной правды. Правда характеров и возможность событий — вот те начала, которые заложены в самой ткани изображения искусством исторической личности, хотя и рождают произведения, несущие в себе неизбежное начало авторского воображения.

Пусть же «Последняя осень» так и останется в этой книге — с ее действительностью и домыслами.

Весна 1923 года.

Группа людей подъехала на грузовике к воротам загородного дома в Горках. Их начальник Белов, пожилой, плотный, лысый, сказал человеку, появившемуся на звонок:

— Пригласи-ка, дружок, коменданта.

Пока приехавшие снимали с грузовика багаж, явился комендант. Белов молча предъявил ему мандат.

— Когда? — спросил, прочитав, комендант.

— Сегодня.

— Идемте.

И комендант в сопровождении Белова и нескольких людей пошел по направлению к дому. Он открыл дверь, и все вошли внутрь. Дом был пуст. Комендант отворял, гремя связкой ключей, одну комнату за другой. Все они были чисто прибраны, все стояло на своих местах. Но в них была та необжитость, тот холод, который стоит в домах, где долго никто не жил.

— Как уехали они год назад, так все и осталось, — не без гордости сказал комендант.

Открыли последнюю дверь. Это был кабинет. Здесь тоже все было прибрано, все на своих местах — стол, кровать, шкаф, стулья. Белов стал осматривать эту комнату с вниманием и тщательностью. Раскрыл дверцы шкафа. Шкаф был, в общем, пуст, остались в нем только какие-то обрывки газет, лоскутки — все то, что остается в шкафах после отъезда. В углу валялся непонятный предмет, сразу привлекший внимание Белова. Нечто вроде ящика с металлическими частями.

— Приемник для радио, — пояснил комендант. — Как лежал, так я его тут и оставил.

— Товарищ Белов! — позвали в этот момент. — Санитарка пришла.

Белов поспешно сунул приемник в нижний ящик и, не окончив осмотра шкафа, вышел в соседнюю комнату.

Там стояла, ожидая его, невысокая, совсем молодая девушка, почти девочка — лет семнадцати, не больше. Косы, уложенные коронкой, поношенное пальтишко, мокрые, старые башмаки.

Белов оглядел ее не спеша, внимательно и пробурчал — был он человек неразговорчивый:

— Документы.

Она заторопилась, вытащила откуда-то из внутреннего кармана пальто листок, протянула ему.

— Так, — сказал он, пробежав глазами документ. — Значит, по специальной рекомендации комсомольской ячейки, как лучшая медицинская сестра… Нуте-с… — Он снова вонзил в ее лицо свой острый, пристальный взор. — Отец есть?

— Нет.

— Мать есть?

— Нет.

— Кто-нибудь близкий есть?

— Не-ет, — запнувшись, ответила девушка.

Это была мгновенная запинка, но Белов уловил ее, сразу насторожился и долго, пристально разглядывал медсестру.

— Точно — нет?

— Точно.

Он молчал.

— Знаешь, при ком будешь находиться?

— Знаю.

— Ну, так вот… Запомни. Волнение для него — смерть. Пока врачи не позволят, никого постороннего к нему не пускать… О политике не говорить. Ни под каким видом! Понятно? Газет не читать, о событиях не рассказывать, — тоже пока доктора не позволят. И вообще, не трещать! — Он сделал рукой сердитый жест, изображающий легкомысленную болтовню. — Ясно?

Сестра утвердительно и робко качнула головой.

— Ответишь перед партией и революционным народом! — строго сказал Белов. — А теперь иди, готовь все, что нужно… Тебя как зовут? — крикнул он ей вслед.

— Саша.

— Действуй, Сашура! — уже ласково и ободряюще проговорил он.

Булькает в небольшой кастрюльке кипящая вода, покрывая пузырьками медицинские шприцы. Саша ловко орудует пинцетом в кипятке. Движения ее свободны, легки, умелы. Она даже тихонько напевает себе что-то под нос.

И вдруг замерла — услышала гул автомобильного мотора. Затем быстро подбежала к окну.

С высоты второго этажа было видно, как несколько человек помогают кому-то выйти из остановившегося высокого автомобиля. Вот он вышел и слабой походкой больного, поддерживаемый под руки, медленно двинулся к дверям. Это был Ленин. Он едва шел. Вот он остановился, задохнувшись.

Это было так страшно и так не вязалось с обычным представлением о Ленине, о легкой его походке, о быстроте и энергии его движений и жестов, что Саша горестно охнула и бросилась от окна.

В тот же момент в кухню вбежала пожилая женщина.

— Камфару! — Это была Надежда Константиновна, Саша сразу узнала ее. — Скорей, сестра! — сказала Надежда Константиновна.

Саша схватила кастрюльку со шприцами и побежала в комнаты. В комнате соседней с кабинетом было много народу, и все расступились перед Сашей.

Профессор сидел за ширмой, ограждавшей кровать, где лежал Ленин.

— Ну, что там? — нетерпеливо крикнул он.

Саша вскрыла ампулу и быстро прошла за ширму. Стараясь не глядеть на кровать, она протянула профессору шприц.

— Лед! — коротко приказал профессор.

И Саша устремилась из кабинета, через соседнюю комнату, где снова все взволнованно и тревожно расступились перед ней.

Ночь. Кабинет Ленина слабо освещен затененной абажуром лампой. В кресле спит профессор. У стола, что-то читая, сидит Саша — она дежурит.

Зашевелился за ширмой Ленин, послышался вздох. Саша насторожилась. Еще вздох. Саша на цыпочках направилась к ширме. Робко, чтобы не разбудить, коснулась руки Владимира Ильича — проверить пульс. Вдруг Ленин открыл глаза.

Некоторое время он недоуменно вглядывался в это тревожное и робкое девичье лицо, склонившееся над ним, потом спросил:

— Это кто?

— Сестра, — пролепетала Саша. — Только вам нельзя разговаривать, — добавила она едва слышно.

— А, сестра… — повторил Владимир Ильич.

Он лежал неподвижно. Но вот что-то осветилось в уголках губ, быстрый лукавый огонек побежал к глазам. И вот уже засмеялись глаза — одни глаза — веселым, лукавым светом.

— А зовут как, сестра? — спросил Владимир Ильич.

— Саша… Только вам нельзя говорить, — снова тихо сказала Саша. — Надо слушаться, Владимир Ильич! — добавила она уже решительнее и тверже.

А он смотрел на нее, на ее косички, увязанные на голове, на ее юное встревоженное и строгое лицо, и глаза его смеялись все веселее.

— Ну-с, будем знакомы, — сказал он. — Сашенция! Будем знакомы.

— А ведь весной, товарищи, он был вовсе плох, — слышен звонкий девичий голос. — Слабый, худой, бледный — жуть! Совсем не ходил. Посидит минут пять возле террасы на кресле — знаете, кресло такое на колесах… для больных — и тут же домой.

Под звук этого голоса аппарат панорамирует: огромный, в копоти цех завода. Рабочие тесным кольцом обступили большой токарный станок, на котором, как на трибуне, стоит Саша. И слушают, затаив дыхание, каждое слово.

— Доктора день и ночь дежурили… А с каждым днем все хуже и хуже… Жестокие головные боли. Речь отнялась.

Наступило молчание. Потом чей-то голос недоверчиво переспросил: — Как это — отнялась?

— Вот так… Вовсе не говорил. Ни слова.

Среди гробового молчания раздался сердитый голос:

— Ты что чепуху докладываешь-то?

— Честное слово, не говорил! — горячо заторопилась Саша и прижала руки к груди, как бы для вящей убедительности. — Вот оно как было, товарищи.

— Да что ты о том, что было! — яростно гаркнул кто-то. — Ты о том, что есть!

— Тише! — прикрикнул на него человек в кожанке и высоких сапогах, — видимо, руководящий собранием. — Веди информацию, — обратился он к Саше.

— А сейчас уже ходит, товарищи, — сказала Саша, и радостная улыбка пробежала по ее лицу. — Каждое утро гуляет. За утро мы с ним чуть не весь парк обойдем… По грибы.

Гул прошел по цеху. Все заулыбались, жадно ловя каждое слово.

Послышались возгласы:

— Ишь ты!.. Слышь, ходит Ильич!.. По грибы!..

— Имеется резолюция! — высоко поднял руку рабочий из задних рядов.

— Не чуди! — недовольно отмахнулся от него человек в кожанке. — Продолжай! — кивнул он Саше.

— Он все тропки грибные знает! — воскликнула Саша, и все засмеялись, одобрительно и радостно переглядываясь. — Ну, правда, он в этом доме и раньше бывал: в первый раз жил там после эсеровского ранения… Вот, значит, погуляем и сядем около двух дубков. Смотрим, как в городки играют, — заключила Саша и поспешно отвела взгляд от юноши, который стоял совсем близко и не сводил с нее восторженных глаз.

— Это кто же играет-то? А?

— Из охраны ребята.

— Играют! — послышался желчный голос. — Играть-то они играют! А вот как охраняют?

— Уж это вы, товарищи, не беспокойтесь, — оживленно сказала Саша. — Там от ЦК к Ильичу такой дядька для охраны поставлен — ох! Никого не подпустит! Сквозь землю видит. Ох ты! — добавила она под общий смех. — Ну, значит, посмотрим на городки и домой…

И снова радостный шелест прошел по цеху. И опять все заулыбались, заговорили:

— Ну и ну!.. Выздоравливает Ильич!.. Давай, давай дальше! — с любопытством говорили рабочие.

Но в этот миг снова встал все тот же рабочий в задних рядах.

— Товарищи! — крикнул он. — Значит, вот так… Вот так, значит… Есть резолюция!.. Не перебивай! — крикнул он человеку в кожанке, который жестом пытался его остановить. — Значит, есть резолюция, чтобы Ильич поскорее выздоравливал! Товарищи доктора! Почему так медленно? Что за причина? Капиталисты радуются!.. На-ка-ся, хрен вам в зубы, матери вашей черт! — крикнул он по адресу невидимых капиталистов и погрозил им кулаком под общее ликование цеха. — И что за болезнь за такая, дьявол ее побери, — снова выкрикнул он, побагровев от гнева, — что доктора никак с ней не справятся? Выздоравливай, дорогой Ильич! Ждем — недождемся. Значит, так… Так, значит… Это одна резолюция. А теперь другая: споем-ка, товарищи, за здоровье Ленина «Третий Интернационал».

Он затянул первую строчку, все подхватили. Мощные звуки «Интернационала» взметнулись к темной, пыльной стеклянной крыше цеха и поплыли среди станков, взывая к борьбе и жизни. Пели все. Пела Саша. А рядом с ней стоял тот самый молодой паренек, который все время глядел на нее во время ее речи. Пели самозабвенно и горячо, словно мощь этой песни могла влить новые силы в грудь Ильича и помочь ему в жестокой схватке с болезнью.

…Саша с известным нам пареньком (звать его Коля) шла по двору завода. Человек в кожанке — тот самый, что руководил собранием, — шел с ними и говорил, обращаясь к Саше:

— Ну что ж, молодец!.. Нашла общий язык с пролетариатом. Разговор вышел честный, партийный. — И, обернувшись к Коле, дополнил: — Это ты, Николай, славно придумал, чтобы она рабочим о Ленине рассказала. — Он помолчал, ласково похлопал Колю по плечу и подмигнул Саше. — Ну что ж, брат, обсудили мы твой вопрос… Твое заявление в партячейку, чтобы жениться тебе на ней, — он кивнул на Сашу.

— Обсудили, товарищ Трофимов?! — Коля едва не задохнулся от волнения.

— Обсудили, — сказал тот. — Взвесили все. Активность была большая. Отказали.

— Как — отказали?! — У Коли от ужаса прилип к гортани язык.

— Повременить надо, — сердечно сказал Трофимов. — Мировая революция на носу, каждый человек на учете, а ты — жениться. Пойдут пеленки, разложишься, поддашься нэповской накипи, — с искренней ненавистью к этой накипи проговорил он, — потеряешь, брат, боевой упор. Молод!

— Как же, товарищ Трофимов, — горестно пробормотала Саша. — Ведь вы месяц назад обещали.

— Не чуди! — сказал он уже построже. — Тебе-то уж вовсе стыдно нюни-то разводить. Ты теперь рядом с Лениным, учись у него принципиальности. Что бы Ленин сказал, если бы все мы в партии поженились?! Гляди, что в Англии делается? А в Германии?.. Ну, ладно, бывайте! — прощаясь, дружелюбно закончил он.

Совершенно убитые шли Саша и Коля к выходным воротам завода. У ворот Коля остановился и забормотал, обращаясь к Саше:

— Оно, конечно, не могут они нам запретить жениться, но, может, все же правда полгода повременим… Правда, гляди, что делается-то? А? В Германии демонстрации… В Болгарии революция…

— «Демонстрации»! — вдруг яростно вскинулась на него Саша. — С ячейкой не может как следует поговорить!.. Вот уж действительно нюня! Баба! — И, резко повернувшись, Саша побежала к воротам завода.

— Так, значит, вы вчера были в Москве?! — Слышен голос Ильича.

Они с Сашей гуляют по горкинскому парку.

Золотая осень. Тепло. Ленин в светлом стареньком френче, в кепке. Не действует правая, парализованная рука.

— Была, Владимир Ильич.

— Ну и что там?

Она мельком взглянула на него. Она знала, что, как всегда, он хотел выведать у нее новости, хоть крупиночку новостей.

— Как — что? — Саша была настороже.

— Что нового?

— Ничего.

— Совсем ничего? — иронически переспросил Ильич.

— Совсем, — отвела глаза Саша. — Смотрите, гриб! — кинулась она в сторону, стараясь скрыть смущение.

— Нет там никакого гриба! — сурово сказал Ленин. — Идите сюда. Актрисы из вас не выйдет!

Некоторое время они медленно шли. Саша молчала. Ленин искоса взглянул на нее.

— Гмм! — сказал он, пытаясь подойти к той же теме издалека. — Красота! Хороша осень!.. А на Волге она все-таки куда лучше. Или в Сибири. Да и даже на Дону… Гмм… Интересно, что там сейчас делается?

— Где?

— На Волге, в Сибири, на Дону.

Но Саша, несмотря на свою задумчивость, по-прежнему была настороже.

— Да все то же, Владимир Ильич.

— Как — все то же?

— Никаких новостей.

— Так-таки никаких? — Владимир Ильич начинал сердиться.

— Никаких.

— И во всей стране — никаких?

— Никаких.

— И за границей?

— И за границей, — уныло сказала Саша. — И нельзя вам о политике думать, Владимир Ильич, — сердечно и мягко добавила она. — Вот выздоровеете, тогда доктора позволят.

— Нет, вы послушайте! — вдруг вспыхнул Ильич и весь побагровел. — Нет, как вам это понравится? «Доктора позволят»! «О политике думать»! Мне!! Может, вы вообще запретите мне думать! А?

— Да ведь это не я, Владимир Ильич… Это доктора.

— Ну и к черту! Ведь архиглупо же! Я выздоровел! Давно выздоровел! Ерунда какая-то! Дичь!

— Ну не надо, Владимир Ильич, — бормотала Саша, испуганная этим внезапным взрывом и тем, что волнение может повредить Ильичу. — Ну миленький, ну не надо… Разве можно вам так волноваться?! Не дай бог Мария Ильинична узнает. Или, того хуже, — Белов. Ну золотенький мой, ну не надо…

— Ладно, ладно, — сказал, успокаиваясь, Ильич. — Не буду… Да ведь чепуха!.. — опять крикнул он. — Хорошо, не буду. Вон действительно гриб! — закончил он, уже совсем успокоившись.

И Саша бросилась за грибом.

— Э, да тут много их, много! — с облегчением говорила она, собирая грибы.

Ильич между тем остановился на крутом берегу реки. Вокруг, насколько хватало глаз, пылали красные, желтые, оранжевые осенние огни. И небо, мирно лежавшее над этими округлыми холмами, было прозрачное, синее, чуть холодноватое.

Ильич обернулся. Саша, пригорюнившись, сидела на траве возле грибной корзинки.

— Сашура! — окликнул он.

Она вздрогнула и встрепенулась, как человек, внезапно выведенный из глубокой думы.

— Что-то вы мне сегодня не нравитесь, Сашенция, — сказал Ленин. — Что-то с вами произошло.

— Что вы, Владимир Ильич! — испугалась Саша. — Ничего не произошло.

Ильич посверлил ее глазами.

— Нет, вы какая-то не такая.

— Да нет, я такая… — сказала Саша.

Теперь уже Саша быстро и искоса взглянула на своего спутника и вздохнула разок-другой, словно хотела что-то спросить, но не решалась. Наконец решилась.

— Владимир Ильич! Как вы с Надеждой Константиновной поженились? А?

— Я?

Он с изумлением посмотрел на нее. И вдруг глаза посветлели, заиграл в них мягкий, лукавый огонек, какой бывает у человека, когда вспомнится ему что-то большое, далекое, милое.

— Э… — сказал он, — история эта длинная… Познакомились мы с ней в Питере, на масленице, на Охте… На конспиративной сходке, а для-ради конспирации, помнится, были устроены блины. Ну, как бы это сказать… — смущенно проговорил он, — ну, видите ли, сказать вам по совести, я сразу влюбился… На пятом блине, — сказал он открыто и весело. Я тогда занимался в рабочих кружках за Невской заставой… А она там учительствовала в вечерней школе. Так что встречались частенько. Ну, если уж всю правду вам говорить, — каждый день. Влюбился, чего уж там!.. Но знаете, как-то совестно было объясняться в любви, — проговорил он, прищуриваясь и улыбаясь. — Ну, как же! Серьезные люди, марксисты, Маркса и Энгельса знаем почти наизусть, и вдруг вздохи, цветы… Гмм… В общем, секретничали мы с ней, пока меня не арестовали. А через год взяли ее. Меня выслали в Шушенское, а ее — под Уфу. Вот сижу я, Сашенция, в своем Шушенском и чувствую, что не могу без Надюши жить. Понимаете?

— Понимаю, Владимир Ильич! Ох, как я это понимаю! — откликнулась Саша, жадно слушая Ильича.

— Пишу ли, гуляю, а она тут!

— Да-да, тут-тут, всегда тут, — взволнованно повторила Саша: слышались ей в словах Ильича ее собственные мысли и чувства.

— Ну-с, взял наконец да написал ей письмо. Кого-то сильно ругал, вероятно народников. А в конце приписал: «Будьте моей женой». Письмо было конспиративное, шло с оказией, долго, месяцев шесть… Ждал, мучился…

— Ох вы, бедненький! — воскликнула Саша.

— Пришел наконец ответ… Помнится, она тоже кого-то сильно ругала. Думаю, что тоже народников. А в конце: «Женой — так женой!» Вот и все. Вот вам роман марксиста! — закончил он, как бы подтрунивая над собой. — А почему вы об этом спрашиваете? — вдруг повернулся он к ней.

— Да просто так, — смешавшись, отозвалась Саша.

— Э, нет! — сказал Ильич и глянул на Сашу своим острым, прищуренным глазом. — Просто так молодежь стариков не спрашивает… — Он задумчиво потер здоровой ладонью подбородок и опять посмотрел на Сашу. — Уж не хотите ли и вы пожениться, Сашура?

— Хочу, Владимир Ильич, — упавшим голосом пролепетала она.

— А не рано?

— Почему — рано? — сказала Саша, сердито взглянув на него. — Мне семнадцать!.. Мы любим друг друга навек. Чего — рано-то? — Она говорила с силой, гневом и страстью. — И вообще, рано не рано, — яростно крикнула она, будто Ленин убеждал ее в противном, — глупо или умно, можно или нельзя, — мы поженимся, и конец!

Она стояла перед ним, сердитая, сжав кулаки, решительно и храбро глядя ему в глаза.

— Простите, Владимир Ильич, что я так кричу, — вдруг спохватившись, проговорила она.

— Ладно, кричите, — ответил Ильич. Он призадумался, поглядывая на Сашу, словно оценивая действительную силу ее чувства. — По-моему, так: если любишь, да по-настоящему, — надо жениться.

— Да ведь не позволяют! — прошептала Саша.

— Надо бороться… А то какая же это любовь?..

Они подошли к речке и остановились.

— Да ведь это партия не позволяет, Владимир Ильич, — в отчаянии сказала Саша.

— Кто?!

— Он у меня партийный. Вот и говорят ему, что нельзя! Слишком острый момент. Что с партией будет, если все переженятся, — горестно заключила она.

Ленин так и вонзил в нее глаза.

— Какой дурак вам это сказал?! — вновь багровея, крикнул он.

— На заводе. Секретарь комячейки.

— Нет, вы подумайте! — вне себя воскликнул Ильич. — Что они именем партии делают?! А?!

Он задохнулся и долго не мог перевести дух, держась за сердце.

— Владимир Ильич! — вне себя взмолилась Саша. — Милый! Да разве вам можно так волноваться?.. И зачем я вам это все рассказала!.. — в отчаянии бормотала она.

— Не нойте! — прикрикнул Ильич. — Суть сейчас тут не в вас, а в партии! Сколько у нас еще тупиц и ослов!

Он быстро пошел наверх к дому. Саша едва поспевала за ним.

— Кем работает ваш жених?

— Электротехник.

Вдруг он остановился, словно внезапная мысль задержала его.

— Вот что. В пятницу Надежда Константиновна, Мария Ильинична и Белов уезжают в Москву. Приведите ко мне вашего жениха.

— Да что вы, Владимир Ильич! — закачала она головой. — Ни под каким видом. Посторонним строжайше запрещено.

— Приведите! Я ему посоветую, как говорить с этим… с секретарем, чтобы вам разрешили свадьбу.

— Нельзя! — сказала Саша решительно. — Ни за что!.. — Она робко взглянула на Ильича. — Вы действительно посоветуете?

Владимир Ильич кивнул головой.

Саша заколебалась.

— Да и как он пройдет? Через ворота его не пропустят.

— Ну, это моя печаль, — произнес Ильич. — Видите ли, товарищ Белов убежден, что он изумительный конспиратор… Что он все видит и знает… Так? Ну, а я конспиратор похлеще, — сказал самодовольно Ильич. — Я тут нашел одну лазейку в заборе, о которой не знает ни он, ни его молодцы… Идемте-ка, я покажу… Да что вы стоите? — Саша все еще пребывала в какой-то испуганной нерешительности. — Идемте! В жизни надо быть смелой. А если любишь — вдвое смелей… За мной!

В пятницу под вечер Коля нетерпеливо шагал взад и вперед по полянке горкинского леса. Но вот он замер. Среди деревьев мелькнул темный поношенный Сашин жакетик. Саша сделала Коле безмолвный знак, он поспешил за ней.

Продравшись сквозь густой кустарник, они подошли к забору, ограждавшему горкинский парк. Там, в зарослях, среди крапивы и огромных лопухов, была в высоком заборе дыра — два штакетника, поваленных рухнувшей от ветра сосной. Очевидно, это и был тот самый лаз, который обнаружил Ильич.

Теперь Саша и Коля быстро бежали вверх по дорожке к дому. Вдруг они отпрянули в сторону. Вдали стояли двое мужчин. Улучив момент, Саша и Коля скользнули к дому, к дверце черного хода.

Дверца вела в сени, а из сеней — к лестнице, крутой и темной.

Лестница оканчивалась небольшой площадкой. Саша тихонько приоткрыла дверь и, убедившись, что в комнате никого нет, знаком приказала Коле следовать за ней.

Вот и закрытые двери ленинского кабинета. Саша окинула Колю заботливым оком, как бы оценивая его внешний вид, быстрой рукой пригладила ему вихры, одернула его пиджачок.

— Так помни же, — прошептала она. — Ни слова с ним о политике… Ни под каким видом! Понятно?

Коля согласно кивнул.

Саша легонько постучала в дверь.

Кабинет Ленина, куда они вошли, был очень просторен. Недалеко от двери, за ширмой, стояла кровать. В глубине, возле огромного окна, откуда открывался чудесный вид на аллеи, стоял большой письменный стол. У стены — книжный шкаф. Ленин сидел за столом.

— А! — сказал он. — Так вот он каков, наш герой! Ну, садись, садись, — радушно обратился он к Коле, который в смущении мял кепку. — Вы, Саша пойдите посторожите, чтобы никто не вошел, а мы с ним тут потолкуем…

Саша еще раз, за спиной Ильича, погрозила Коле пальцем и приложила палец к губам. Коля мотнул головой в знак того, что он понял ее и будет тверд.

Она вышла. Быстро прошла в одну из комнат второго этажа, где из окна видны были ворота и главная аллея. Прильнула к окну. Аллея была пуста, у ворот, как всегда, находилась охрана.

…В кабинете между тем уже завязался разговор.

Ленин с живым и жадным интересом человека, изголодавшегося по новостям, слушал Колю.

— В общем, не жалуемся, Владимир Ильич, — бойко рассказывал он. — На заводе в целом неплохо… Сознательные довольны. Вот только нэп захлестывает!

— Вот как?

— В субботу три парня пришли в галстуках в клуб… Семенов, партийный, ребенка в церкви крестил… Комсомолка Телегина, Владимир Ильич, губы красит… А крановщица из сталелитейного, та и вовсе за нэпмана вышла замуж… Обсудили этот вопрос на профсоюзном собрании.

— Ну и что решили?

— Повысить рабочую бдительность ввиду остроты момента.

— А в чем же она — острота?

— Как — в чем?.. — удивленно протянул Коля. — Да ни в чем! — спохватился он вдруг. — Так… В общем, все, Владимир Ильич, — добавил он робко. — Саша мне говорила, что вы нам хотите помочь?..

— Ну конечно, конечно… Обязательно помогу.

Владимир Ильич некоторое время молча глядел на него.

— Скажите, вы электротехник?

— Дда…

— Есть у меня, друг мой, к вам одна просьба.

Владимир Ильич здоровой левой рукой выдвинул нижний ящик стола и откуда-то из самых дальних его глубин извлек знакомый нам ящичек — тот самый, который Белов в спешке засунул в шкаф. Это был радиоприемник.

— Вы как, в этом деле разбираетесь? Починить можете? — спросил Ленин.

— Попробуем… — неуверенно ответил Коля.

…Саша между тем внимательно смотрела в окно. Вот кто-то показался на аллее. Она прильнула к стеклу, затаив дыхание. Но человек прошел к одному из флигелей и скрылся.

…Коля чинил приемник, а Владимир Ильич спрашивал его:

— Так кто же все-таки, этот ваш секретарь?

— Да что! Человек он верный. В гражданку был комиссаром. Орден имеет, Маркса читал… Нет, мужик ничего. Но зашивается малость… Да и правда, от таких дел зашьешься!..

— А какие дела?

— Как — какие? — покрутил головой Коля. — Каждый день собрание за собранием.

— А зачем собрания?

— Что вы, Владимир Ильич? — заметил Коля, увлеченный починкой. — Как — зачем? Оппозиция-то что делает? Теперь не то что на нашем заводе, в любой мастерской день и ночь дискуссии. На прошлой неделе у нас три дня и три ночи завод стоял, спорили без передыху.

— Вот здесь, по-моему, надо соединить, — наклонился низко-низко над приемником Ильич, чтобы скрыть волнение и не спугнуть Колю. — Кто же от оппозиции выступает?

— Не приведи бог! — махнул рукой Николай. — И троцкисты, и мясниковцы, и шляпниковцы, и сапроновцы… Такое творится, что господи боже мой… Вот завтра опять собрание… Да что это я! — вдруг спохватился он, увидев лицо Ленина.

Некоторое время они молча глядели друг на друга, оба бледные как полотно. И Коля забормотал:

— Чего это я… Не верьте, Владимир Ильич… Сбрехнул… Какие собрания?! Никаких собраний! Вот и готов приемничек! — заторопился он. — Антенна где у вас, Владимир Ильич? И заземление?

Но в этот миг в кабинет ворвалась Саша и крикнула:

— Белов приехал! Сюда идет!

— Спокойно! — сказал Ильич, — Положите это сюда! — Он указал Коле на приемник и на нижний ящик стола. — Идите черным ходом и сразу сворачивайте в березовую аллею. Не спешите. Я его задержу… А что касается до вашего дела — женитесь. Завтра же! Назло дуракам! Скажите, что Ленин позволил.

Коля едва успел радостно охнуть, как Саша вытащила его из кабинета.

Они кубарем скатились с лестницы. Затем выскочили из дверей, побежали по березовой аллее.

Белов уже стоял в кабинете Ленина и передавал ему письма, привезенные из Москвы.

— Это от Калинина Михаила Ивановича… Это от Дзержинского, он сам в воскресенье приедет… А это от Кржижановского… Что с вами, Владимир Ильич? — спросил он вдруг, вглядываясь в лицо Ленина.

— Ничего.

— Вы здоровы?

— Вполне.

Белов быстрым оком окинул кабинет.

— У вас никого не было?

— Кто же мог быть? — сказал, прищуриваясь, Ильич. — Заборы высокие и глухие. Начальник охраны — бывалый агент «Искры», опытный конспиратор Белов, — он указал на Белова. — Вы сколько раз при царе нелегально границу переходили?

— Семь.

— Ну, вот!.. Попробуй-ка обмани вас! Сквозь стену увидите.

— Не-ет, тут что-то не то… — говорил все более и более беспокойно Белов.

Скромненько вошла Саша и потупилась, прислонившись к косяку двери. Белов так и вонзился в нее глазами.

— Кто тут был?

— Друг мой, Григорий Михайлович, — сухо проговорил Ленин. — Насколько я понимаю, я вам уже все сказал… Прошу вас, идите позавтракайте с дороги и отдохните. А Саша мне почитает. Давайте-ка Шиллера! А, Сашенция?

Вечер того же дня. Столовая верхнего этажа. Кипит старенький самовар. За длинным столом, накрытым цветной клеенкой, сидит Надежда Константиновна. Перед ней груда вскрытых конвертов — со всего мира пишут Ильичу. Низко склонилась она над листом бумаги, быстро бежит перо.

Неподалеку от стола Мария Ильинична примеряет Саше новое платье, которое, видимо, перешивает из своего. По столовой во всю ее длину неторопливо расхаживает Белов. В руках у него стакан горячего чая в подстаканнике. Он ходит, беседует и время от времени отхлебывает чай небольшими глотками.

— Ну что ж, — говорит оживленно Мария Ильинична. — Платье вполне приличное… Да и надевала-то я его всего пять раз… Вот тут заберем, — она заколола булавками. — Длина хороша… Рукава немного поднимем… Так… Так… Вот только эти оборки… — с сомнением качает она головой. — Надя, ты не знаешь — носят сейчас такие оборки или нет?.. Надя!

— А? — откликнулась Надежда Константиновна. Она оторвалась от письма и недоуменно поглядела на золовку. — Не знаю, — в раздумье сказала она, почесав кончиком ручки переносицу. — В Швейцарии, помню, они были в моде… Но ведь это было в тысяча девятьсот шестнадцатом году…

— Оставим оборки! — решила Мария Ильинична. И стала снимать с Саши истыканное булавками платье.

Белов походил по комнате, отхлебывая глоточками чай. Усмехнулся, сказал:

— Удивительный народ эти женщины!.. Ну какая, к черту, разница — идти в загс в оборках или без них?..

— Вы-то, конечно, пойдете в загс без оборок! — парировала Мария Ильинична под общий смех.

Звонко смеялась и Саша, стоя за раскрытой дверью, словно за ширмой, и переодеваясь.

— Послушаю, спит ли Владимир Ильич, — сказала она, когда смех утих.

И вышла. Белов проводил ее своим острым взглядом.

— Вас удивляет, что девушка хочет быть в день свадьбы самой нарядной? — спросила Мария Ильинична.

— Нет, отвечает Белов. — Меня удивляет не это… Меня удивляет свадьба.

— Чья? Саши?

— Да. Откуда вдруг взялся жених, если его никогда раньше не было… Экий нежданный-негаданный… Молниеносный жених.

— Откуда? — Надежда Константиновна снова оторвалась от писем. — Вы когда-нибудь что-нибудь слышали про любовь, Григорий Михайлович?

— Все это, может быть, так… — раздумчиво протянул Белов и поставил стакан на стол. — Но вот уже третий день, как Саша какая-то странная… Что-то она хитрит…

Наступило молчание. Надежда Константиновна рассмеялась.

— Это Сашура-то!.. Григорий Михайлович! — с упреком добавила она.

Вошла Саша.

— Спит, — сказала она с обычной легкой своей улыбкой. — И тихо так спит… Так спокойно.

В кабинете Владимира Ильича действительно было тихо. Однако Ленин не спал. Он лежал на кровати. На тумбочке стоял починенный Колей радиоприемник, а на голове Ильича были наушники. Ильич жадно слушал. Разноязычные голоса мира долетали до него, глуша и гася друг друга. И все же сквозь все помехи и шумы доносился сочный, холеный дикторский баритон.

Сначала мы слышим только английские слова, потом на фоне этих приглушенных слов звучит перевод:

— …И то, что мы уже раньше неоднократно сообщали… Не является ли все это поводом для той бури, которая началась в России и к которой, затаив дыхание, прислушивается весь цивилизованный мир? Действительно, ведь Ленин не просто болен… Всего лишь два дня назад профессор Б., прибыв из Москвы в Берлин, заявил, что дни Ленина сочтены… И, конечно, как это всегда бывает, именно в этот момент началась борьба среди его приверженцев. Троцкий — против Бухарина, Бухарин — против Каменева, Каменев — против Шляпникова и Преображенского… То, что не могли сделать орудия, направленные против большевиков, сделают эти распри. Все колеблется, в то время как умирающий Ленин лежит без движения в Кремле.

Ленин снял наушники, положил их на тумбочку. Откинулся на подушки. А наушники на тумбочке продолжали попискивать и гудеть…

В столовой пили чай.

— Ну, вот, — говорила, улыбаясь, Надежда Константиновна Белову. — Постепенно все проясняется. Значит, оказывается, вы тоже хотели жениться… Да еще на актрисе!

— Ну, а дальше, дальше-то что! — спрашивала Саша, глядя на Белова любопытными глазами и как бы умоляя его продолжать рассказ.

— Дальше — плохо, — сказал, махнув рукой, Белов. — Поехал нелегально в Россию с литературой, сел в каталажку, сбежал, опять сел… Ну-ка, плесните еще, — сказал он, протягивая стакан Марии Ильиничне. — А когда вернулся в Швейцарию, прошло… гм… кажется, лет семь или девять. Прихожу в театр — нету моей актрисы. Где? Неизвестно. Даже не помнят такой фамилии. Нет и нет!.. Так-то вот!.. А все-таки живет где-нибудь в мире моя актриса? А? Как вы думаете? Ведь живет? — сказал он вдруг серьезно и грустно.

— Какой вы чудный, Григорий Михайлович! — воскликнула внезапно Саша, кинулась к нему и крепко обняла его. — Никто вас не знает, а вы чудный! — с силой, просто и искренне сказала она. — Ну что у вас за пуговица на пиджаке? — досадливо спросила она. — От пальто! Дайте я перешью. Снимайте, снимайте!..

— А вот и Володя! — радостно поднялась Надежда Константиновна.

И вдруг все разом смолкли. Вид у Ленина был такой, что у всех перехватило дыхание.

— Что с тобой? — Надежда Константиновна в тревоге подошла к нему.

— Завтра мы едем в Москву, — спокойно, но глухо сказал Ильич.

Все онемели.

— Ка-ак — в Москву? — проговорил наконец Белов.

— Налей-ка мне чаю, дружок, — сказал Ильич Марии Ильиничне, садясь к столу.

— Что с тобой, тебе плохо? — в волнении держа его за руки, говорила Надежда Константиновна.

— Я абсолютно здоров, — Ильич нежно поцеловал ее в лоб. — Просто мы едем в Москву.

— Надеюсь, вы шутите, Владимир Ильич? — сухо спросил Белов.

— Нисколько!

— Вы никуда не поедете! — строго молвил Белов. — Я ответственен за вас перед Политбюро. Вам нельзя ехать, доктора категорически запретили. И вы не поедете! Или я сейчас позвоню в Москву.

Вдруг Ленин встал. Мы сразу увидели в нем человека той несгибаемой силы, который всегда перед нами, когда мы думаем об Ильиче.

— Звоните куда угодно, товарищ Белов! — сказал Ленин. — Я сказал, что поеду, и, значит, поеду… Надеюсь, вы меня знаете, товарищ Белов?!

Знакомый нам цех большого завода, где Саша рассказывала рабочим о Ленине. Сейчас здесь буря — идет одно из тех партийных собраний, обсуждавших вопрос об оппозиции в партии, которые характерны для конца 1923 года. Цех набит людьми. Все в движении, все кипит.

Когда открывается эта сцена, стоит невероятный шум. Крики: «Вон, долой, гони его!» — обращены к представителю оппозиции, который стоит на небольшом возвышении. Оратор держится уверенно, с достоинством. Он что-то говорит, но его слов не слышно среди крика сотен людей. Председатель — тот самый секретарь комячейки Трофимов, который запретил Коле и Саше жениться, — тщетно бьет обрубком стальной трубы о станок, пытаясь успокоить собрание. Наконец шум утихает и оратор получает возможность продолжать.

— Товарищи! — спокойно говорит он. — Мы не нервные, мы в тюрьмах сидели. Я такой же большевик, как и вы!

И снова вихрь криков:

— Братцы, чего он вкалывает-то?!

— Довольно! — кричит разгоряченный Коля из толпы рабочих.

— Не бузи! Дай человеку сказать!

— Цекисты хвастаются успехами! — выкрикивает оратор. — Но этих успехов добился рабочий класс вопреки ЦК и партийному аппарату. Рабочей партии аппаратчики не нужны. Нас пугают, что без аппарата партия станет неорганизованной и безликой. Ложь! Демагогия! Клевета на пролетариат! Неверие в рабочее самосознание, в классовый инстинкт масс! Прямая дорога к гибели.

— Да что ты все гибелью-то стращаешь?! Погибай сам!

— Довольно! Гляди, взопрел!

— Слазь! — кричит багровый от возбуждения Коля.

Снова невероятный шум.

И опять видно: оратор что-то говорит, но слов не слышно.

И опять Трофимов барабанит обрубком трубы о станок. А когда наступает относительная тишина, говорит:

— Товарищи! Есть указание развернуть дискуссию. Так давайте же, товарищи, развернем. Только, товарищи, дисциплинированно. Говори, товарищ, но поясней! — обратился он к оратору. — А то ты, гляди, взмок, а все еще ничего непонятно.

Шум поутих, заговорил оратор:

— Дискуссии нам нужны не временные, а постоянные!.. Перенести полемику в массы! Все декреты предварительно обсуждать в ячейках. Демократия без ограничений, вплоть до свободы фракций. Не дергать, не руководить, не обязывать.

Оратор перевел дух. И в тишине раздался чей-то недоумевающий звонкий голос:

— Братцы, да ведь такой партии контра враз фитиль вставит.

Хохот. Коля заложил в рот три пальца и пронзительно свистит.

— Долой!

— А ты чего? — толкнул его некий парень, стоявший рядом.

— Ничего! — яростно огрызнулся Коля.

— Дай говорить!

— Кому! Этому?

Парень с силой ударил его кулаком в грудь. Коля отлетел от удара к стене, ринулся на противника. За каждого вступились. Началась свалка.

И среди яростного шума свалки оратор взывал:

— ЦК вступил на опасный путь. ЦК нарушает заветы Ленина, пользуясь тем, что любимый наш вождь прикован к кровати и не может постоять за себя.

— Не трожь Ленина! — рабочий грозно двинулся к оратору.

— И ЦК не трожь!

— Сымай его, братцы!

Толпа, гудя, надвигалась на оратора, а он продолжал кричать, хотя его слова были едва слышны.

— Не запугаете! Мы стоим на единственно правильном, на партийном пути. Будь Ленин здоров, он был бы с нами!

— Нет, я не с вами! — раздался вдруг громкий, сердитый голос.

Многие услышали этот возглас и удивленно оглянулись. Было видно, как кто-то, в пальто, в низко надвинутой кепке, пробирается к возвышению для ораторов. Его сопровождали двое — женщина в длинном платье и коренастый мужчина.

Вот он показался на возвышении. Сдернул левой рукой кепку. И только сейчас, зато сразу, почти мгновенно, весь огромный цех стих, не веря своим глазам. Долго длилась эта странная тишина. И в тишине раздался чей-то наивный, радостный голос:

— Братцы! Это же Ленин!

И вновь тишина. Толпа чего-то ждала, затаив дыхание, не веря своим глазам.

— Он!.. Ленин! — крикнул кто-то. Это был Коля. — Товарищи, Ленин! — удивленно и радостно повторил он.

И, словно это было сигналом, буря, шквал криков и аплодисментов разорвали воздух. Люди кричали, махали фуражками, смеялись и плакали, глядя на лысого человека, который стоял на возвышении и вытирал лоб кепкой, смятой в левой руке.

Крохотная комната в Горках. Здесь Мария Ильинична и Саша. Мария Ильинична говорит по телефону с Кремлем.

— Был в Кремле?! — встревоженно повторяет она слова, которые слышит. — А затем куда-то уехал?.. И Надежда Константиновна с ним?.. Как?! Уже часа три назад?.. — все более и более тревожась, говорит она. — Нет, его тут нет. Я говорю, не приезжал сюда… Странно, очень странно!.. Прошу немедленно сообщить, как только вы что-нибудь узнаете… — Она положила трубку на рычаг и взволнованно зашагала по комнате… Ничего не могу понять!.. Это внезапное решение ехать в Москву… — Она остановилась, озаренная внезапной догадкой. — Уж не сболтнули ли ему что-нибудь?..

— Да кто ж это мог сболтнуть? — с чистосердечным недоумением откликнулась Саша.

Мария Ильинична растерянно пожала плечами, подошла к окну и остановилась, глядя в парк.

Близилась ночь. Было уже совсем темно, светились только далекие огоньки. С силой и свистом ветер гнул верхушки деревьев да гнал по траве мокрые листья, завивая их в круг и унося в осень и тьму.

Вдруг резко зазвонил телефон.

Мария Ильинична схватила трубку.

— Да-да… Я!.. Да, Мария Ильинична!.. — крикнула она в нетерпении… — Как?.. Что?.. На заводе?! — Она в недоумении взглянула на Сашу, продолжая жадно слушать. — Значит, он был на заводе?

— На заводе? — ошеломленно переспросила Саша и вдруг застыла.

Смутная догадка мелькнула у нее в голове, и эта догадка с каждым мгновением росла, становилась страшной правдой.

— На заводе? — еще раз переспросила Саша побелевшими губами.

А Мария Ильинична продолжала говорить в телефон, слушая чье-то сообщение.

— Узнал о собрании!.. Не может этого быть!.. Значит, ему кто-то сказал? — в гневе сказала она и тут же в ужасе проговорила: — В очень плохом состоянии?.. Едет в Горки?.. — Положила трубку, едва держась на ногах.

— Я так и думала! Кто-то сболтнул… Безжалостные люди! — жестоко и яростно проговорила она и вышла.

Саша шагнула за ней. Ни жива ни мертва поднялась по лестнице — ноги были как ватные. Раздался знакомый автомобильный гудок. Саша рванулась к окну. Так же как в первой сцене, с высоты окна было видно, как Надежда Константиновна, Мария Ильинична и Белов выводят из автомобиля обессиленного Ильича и медленно вводят его в дом — шаг за шагом, шаг за шагом…

Ночь. Мягко, почти неслышно постукивают большие старинные часы с циферблатом, украшенным знаками зодиака. Два часа ночи.

Это уже не просторный кабинет Ильича, а небольшая комната неподалеку от кабинета. Белые занавески. На столике пузырьки с этикетками.

На кровати — неподвижный Ленин. Глаза его закрыты.

Рядом на стуле — Надежда Константиновна. Поодаль, возле столика с лекарствами, безгласная, словно окаменевшая Саша.

Вот Ленин зашевелился, открыл глаза.

— Надя, ты?

Лампа, затененная абажуром, бросает неясные блики на Надежду Константиновну, склонившуюся над изголовьем.

— Я, Володя.

— Ну, вот видишь, как все получилось… — немного смущенно проговорил Ильич.

Он помолчал, в то время как Надежда Константиновна поправляла подушки.

— Ничего, — сказал он, — все будет хорошо. Все будет хорошо…

И вдруг Надежда Константиновна заплакала. Она плакала, эта сильная, мужественная женщина, плакала горько, отчаянно, припав лицом к одеялу, и рыдания сотрясали все ее тело. Он медленно вынул из-под подушки платок, нежно приподнял ее голову и стал медленно вытирать ее слезы.

— Ну что ты плачешь, дорогая моя! — тихо сказал он. — Пойми: моя болезнь — это та же тюрьма. Четыре стены. Скованы руки, — он с трудом, медленно поднял правую руку, как бы иллюстрируя эти слова. — И трудно выкарабкаться… Но помнишь, что было самое страшное в тюрьме? Смириться! Вот так и сейчас. Станешь смирным — тогда конец, я знаю себя! А вот поехал в Москву, побыл у рабочих, и мне уже лучше. Гораздо лучше, чем все эти месяцы. Сашенция, нуте-ка, чаю!

Он приподнялся и сел на постели. Саша выбежала за чаем.

— Теперь поправлюсь, — сказал Ильич. — Только не скрывайте от меня ничего! Ведь глупо же! Чушь, ребячество! Негодяи хотят расколоть партию, а вы скрываете это от меня.

Быстро вошла Саша со стаканом чая в подстаканнике. Ильич принял из ее рук стакан, отхлебнул.

— Отличный чаек! — сказал он с наслаждением. — А каковы рабочие! Как они этого крикуна разделали. А! Вот это схватка! — продолжал он в восторге. — Кстати, — вдруг обратился он к Саше. — Привет вам от Коли. Мы с ним там виделись.

— С кем, с кем? — спросила повеселевшая Надежда Константиновна.

— Видишь ли, есть на земле некий Коля… — сказал Ильич, не сводя с Саши лукавых глаз.

Он не договорил. Стакан вдруг упал на пол и вдребезги разлетелся.

Лицо Ильича побелело от приступа сильной боли. Надежда Константиновна и Саша бросились к нему. Он лежал, откинувшись на подушки.

— Ну что, ну что? — проговорил он досадливо, едва слышно. — Что вы так испугались? Ну, стало чуть хуже, а сейчас опять ничего… — говорил он побелевшими губами. Он затих.

Они бесшумно сели на свои обычные места ночного дежурства.

Тишина. Чуть слышно постукивали часы.

— Тюрьма! — проговорил вдруг Ильич.

— Володя, ты спишь? — забеспокоилась Надежда Константиновна.

Он не ответил. Опять пришла тишина.

— Тюрьма! — снова негромко сказал Ильич. — И невозможно выкарабкаться… Проклятая!..

Он замолк. Тихо стучали часы. Ильич задремал. Перед ним была пустая ночная стена — в неясных и слабых бликах. Вдруг она озарилась неверным и странным светом. Что это? Тюрьма?

…Да, тюрьма — петербургская «предварилка» на Шпалерной улице. Комната для свиданий. За решеткой, отгораживающей посетителей от арестованных, стоит совсем молодая Надежда Константиновна. Сколько лет утекло с тех пор? Много! Почти вся жизнь… Видимо, в тревожном полузабытьи пришли к Владимиру Ильичу эти обрывки пережитого и бегут, бегут в ночной тишине, сменяя друг друга.

Стоит у решетки Надежда Константиновна, пришедшая на свидание к Владимиру Ильичу. Тюремный надзиратель неторопливо расхаживает по комнате, и, когда он несколько отдаляется, Ленин начинает быстро шептать. Мы видим юное лицо Надюши и слышим голос Ленина — самого Ленина мы не видим:

— Соколовского высылают этапом в субботу, а у него нет теплых сапог. Надо, Наденька, непременно достать… Передай через родственников Петрову, что я ему написал письмо. Спрятал в книгу «Апостол Павел», на странице тридцать второй. Пусть возьмет в тюремной библиотеке. А теперь держите…

В руку Наденьке молниеносно перешел крохотный комок тонкой бумаги.

— Две листовки вчера написал… — еще комочек, — четыре письма товарищам… — еще комок, — двадцать восемь страниц моей книги… — последний комок, — проект нашей программы… Прочтите и посоветуйтесь.

И голос надзирателя, обрывающий всю эту сцену:

— Время кончилось, прерываю свидание!

…И словно сразу погасло все — опять пустая ночная стена дома в Горках в неясных отсветах лампы. Вдруг разорвав ее, распахнулись двери. Что это? Комната? Да. Она очень мала.

…Распахнул дверь высокий мужик — сибиряк. Он в сильном подпитии. Остановился в дверях, вглядываясь мутными глазами. В комнате почти темно, свет исходит только от маленькой керосиновой лампы.

— Хозяева дома? — спросил у кого-то вошедший. — Нету? Так-так… А ты все читаешь? — сказал он, обращаясь к тому же, невидимому нам. — Ну, читай, читай! Трое у меня таких ссыльных жили… Вроде тебя. Один в чахотке усох… Другой повесился. А третий пить стал, до шайтанов допился, в буран померз… А ведь тоже впервоначалу книжки читали… Тут, барин, читай не читай, а один вашему брату конец. Это тебе не котлетки жевать! Тут дело дремучее, лес. Сибирь.

Помолчав, хохотнул и, пошатнувшись, вышел.

Теперь мы увидели того, к кому он обращал свою речь. Ленин сидел у стола при слепом свете лампы, читал. Как ни в чем не бывало перевернул страницу, когда говоривший ушел.

За окном была черная ночь. Шумела тайга. Играл ночной сильный ветер.

…Колыхнулась комната, все поплыло и закачалось, как на волне. Море! Горячее, южное, все пропитанное светом и солнцем.

Капри. На прозрачной, как небо, волне качается старая рыбачья лодка. В лодке — Ленин, Горький и каприйский рыбак Джиованни Спадаро.

Спадаро учит Ленина, как ловить рыбу «с пальца», то есть лесой без удилища.

— Кози: дринь-дринь… Капиш? — говорит Спадаро.

Заколыхалась леска, Ленин подсек, повел ее и, выхватив рыбу из морских глубин, закричал с восторгом ребенка и азартом охотника:

— Ага! Попалась! Дринь-дринь!

И Горький и Спадаро захохотали — так заразителен был смех Ильича.

— Дринь-дринь! — говорил, смеясь, Спадаро. — Синьор Дринь-дринь! — И он стал снимать рыбу с лески.

— Хороший мужик! — сказал про Спадаро Ленин.

— Чудесный! — отозвался Горький. — Он меня о вас спрашивал. Царь не словит его, говорит…

Оба они засмеялись.

— И ловко работает! — сказал Ленин, с удовольствием наблюдая, как Спадаро орудует крючками и лесками. — Но наши работают бойчей, — сказал он, помолчав.

— Вот это, пожалуй, сомнительно, — возразил Горький.

Ильич покосился на него.

— Гм-гм… А не забываете вы России, голубчик, живя на этой шишке? А? Хорошо тут, на Капри, а всё тюрьма. В Россию вам надо, в Россию!

…И, будто ответствуя этому призыву, побежали колеса. Поезд. Но нет, это не русский поезд — не те вагоны, да и надпись на вагоне, обозначающая маршрут, не русская. Это немецкая надпись.

Купе захудалого галицийского поезда. Дело происходит в Австро-Венгрии. В купе несколько человек — коммерсанты средней руки, военные.

Один из пассажиров, пожилой офицер из военных чиновников, похрапывает в углу. Всхрапнув, он просыпается. Осоловело оглядывается вокруг, взгляд его останавливается на ком-то, кто, видимо, сидит на противоположной скамье.

— Кто арестованный? — спрашивает он.

Мы не видим того, к кому обращен вопрос, но слышим ответ:

— Русский. Задержан как подданный врага.

Офицер закуривает сигару.

— Ну, господин русский, — обращается он к невидимому нам человеку, — что вы скажете о делах на войне? Не пройдет и месяца, как французы перестанут стрелять.

— И отлично! — слышен ответ.

Несколько озадаченный офицер выпускает клуб сигарного дыма.

— А еще месяца через три развалится ваша армия.

— Совсем хорошо!

— Гмм, — мычит офицер. — Оказывается, мы с вами единомышленники. Прекрасно! Не выпить ли нам?

Теперь мы видим того, к кому обращено это предложение. Это Ленин. Он сидит рядом с жандармом, вооруженным винтовкой.

— Пожалуй, — говорит он. — Но только за то, чтобы развалилась также и армия кайзера. И английская. И ваша, австрийская.

— О!

— И чтобы не только французы, но все солдаты перестали стрелять друг в друга.

— О!!

— А стреляли бы в тех, кто затеял войну.

Молчание. И возглас из дальнего угла.

— Вот так русский!

— Он хуже русского! — кричит офицер. — Он против войны! В тюрьму!

И сразу лозунги на красных полотнищах:

«Долой грабительскую войну!»,

«Мир, хлеб, земля и свобода!»,

«Мир хижинам — война дворцам!»

Это площадь возле Финляндского вокзала в день возвращения Ленина в Россию. Вечер. Факелы и прожектора над морем голов. Вот толпа загудела, колыхнулась.

Из дверей вокзала вышел с друзьями Владимир Ильич. Остановился, снял кепку.

Какой-то солдатик потянул Ленина за рукав.

— Идем!

Внизу, в пятнадцати-двадцати шагах, на панели стоял броневик.

— Залазь, — сказал Ильичу солдатик. — Дай подсоблю.

Он подсадил Ленина на капот броневика.

— Лезь на башню! — сказал он. — Чего ты? — ответил он на недоуменный взгляд Ильича. — Это не заграница, народу тут много. Надо, чтобы всем слыхать!..

…Владимир Ильич — на башне броневика, в распахнутом пальто.

— Товарищи! — начал он. — Пролетарии всего мира следят, затаив дыхание, за революционным Питером. Вспыхнула величайшая из революций.

Грянули аплодисменты. Заколыхались транспаранты, закрыли кадр. А когда он вновь приоткрылся, перед нами была все та же стена ленинской комнаты в Горках, слабо освещенная лампой. Зашевелился на кровати Ильич, Саша бросилась к нему.

— Вам плохо, Владимир Ильич?

Он открыл глаза и некоторое время молча смотрел на нее. Потом медленно провел ладонью по ее волосам.

— Славная ты моя! — сказал он. — Ох, как мне нужно выздороветь! Хотя бы еще лет на пяток… Мне надо быть с партией. Надо! Сколько еще трудного впереди. Может быть, я хоть чем-нибудь да смогу ей помочь… Ну, не пять, хоть два года… Только вот эта проклятая слабость! — проговорил он и откинулся на подушки.

Встрепенулась в кресле Надежда Константиновна.

— Что? Что случилось?

— Ничего, — с заботой и лаской сказал Ильич. — Все отлично. Спи, моя родная. Это я так, спросонок…

И вот уже зима. Отряхивает снег с валенок и полушубков рабочая делегация в прихожей дома в Горках. Надежда Константиновна говорит им:

— Только ненадолго, товарищи уральцы. Я вас очень прошу. Не надо его утомлять.

Вместе с Надеждой Константиновной члены делегации проходят в просторную комнату, где стоит елка, которую Ильич устраивал для детей местных крестьян.

Люди идут на цыпочках в полной тишине. Вдруг нерешительно останавливаются: в глубине комнаты, возле огромного окна, выходящего в заснеженный парк, сидит на передвижном кресле Ильич.

— Что ж вы, товарищи? — слышится голос Ильича. — Проходите поближе, рассаживайтесь… Вот так… Ну, как из Златоуста доехали? Как с жильем в Москве? Устроили вас? — озабоченно спрашивает Ленин.

— Все хорошо… Устроились… Да вы не беспокойтесь, Владимир Ильич, — говорили, усаживаясь, рабочие.

Но, когда расселись, наступило молчание. Люди смущенно покашливали, потирали ладони, не зная, с чего начать разговор.

— Нуте-с, рассказывайте, рассказывайте, — заговорил, заметив смущение, Ильич. — Да чего вы так? Правда, мы еще с вами мало знакомы, — пошутил он, — но…

— Есть у нас тут один, — сказал, улыбаясь, кто-то из рабочих, — говорит, что с вами знаком.

— Кто, кто? — спросил, обводя всех глазами, Ильич.

— Да вот он, Мухин[1].

Крохотная комнатка Саши. Раскрытый баул, тот самый, который был в ее руках, когда она пришла в Горки. Саша укладывает в него свои вещи. Уложила платьице, сшитое Марией Ильиничной, зубную щетку, домашние туфли, одеколон. И каждую вещь, укладываемую в баул, сопровождала тяжелым вздохом.

— Значит, прокатный цех имеет сейчас три стана, — заканчивает Мухин свой рассказ Ильичу, — красносортный, мелкосортный, листопрокатный, — продолжал он, не замечая, как вошла Надежда Константиновна и встала за стулом Ильича, давая понять, что время беседы истекло. — А мартеновский цех мы вовсе заново выстроили. Все своими руками.

— Молодцы! — от всего сердца воскликнул Ильич.

— Захвалите, Владимир Ильич, — возразил, улыбаясь, один из рабочих.

— Сейчас хвалю, а когда-нибудь, может, и поругаемся, — весело отозвался Ильич. — Великолепно, товарищи! Господа капиталисты уверены, что мы без них ничего не сумеем сделать. Придем на поклон. Как бы им не пришлось нам кланяться! — воскликнул он. — И поклонятся, вот увидите, дайте срок! — оживленно, с сердитым блеском в глазах говорил Ильич.

Саша, уже по-дорожному, в жакетке и косынке, стояла возле закрытых дверей чьей-то комнаты. Постучалась.

— Григорий Михайлович, можно к вам?

Вошла в комнату и в нерешительности остановилась.

Белов сидел за столом и вырезал из куска твердого дерева курительную трубку. Сразу видно, что Саша сильно взволнована.

— Григорий Михайлович… Я давно… хотела… вам… это сказать… — она запиналась после каждого слова, — но все не решалась. Струсила! — сказала она с нескрываемым отвращением к самой себе. — А теперь решила сказать — и уйти из Горок.

Белов как ни в чем не бывало продолжал строгать края трубки.

Она с трудом выдавила из себя:

— Вы ведь знаете, был такой Коля…

Белов поднял голову, как бы припоминая.

— Действительно, был такой Коля, — ответил он, — или что-то в этом роде… Ты даже, кажется, хотела пойти с ним в загс?

— Теперь все кончено, Григорий Михайлович! Навсегда!! Это ничтожество и болтун.

Белов опять принялся за трубку. Она собрала все свои силы для окончательного признания.

— Григорий Михайлович… Помните, Владимир Ильич уезжал в Москву… На завод? И вернулся совсем больной? Так это я во всем виновата. — Она перевела дух. — Это я привела сюда, в дом, этого болтуна, и он все разболтал Владимиру Ильичу, — произнесла она.

— Так, так-так, — Белов внимательно осмотрел свою трубку. — А провела ты его сюда как?

— Владимир Ильич нашел в заборе пролом… Шутил над вами, — не без ехидства добавила Саша. — Белов, мол, уверен, что он великий хитрец. Так я, говорит, хитрее его.

— Так и сказал? — Белов перестал вырезать.

— Так, Григорий Михайлович.

— Ну, вот что, — Белов снова взялся за трубку. — Заметь-ка при случае Владимиру Ильичу, что хотя он искусный подпольщик, а я всего-навсего простофиля, но я отлично все знал. И что твой Коля тут был. И что разболтал. И что приемник чинил.

— Какой приемник? — Саша ошалело уставилась на Белова.

— Вот этот самый. — Белов вынул из ящика стола знакомый нам приемник. — И, кстати сказать, отвратительно починил. Я с тех пор сам чиню.

— Вы знали о Коле? — обомлев, проговорила Саша. — И никому ничего не сказали?

— Да.

— Но как же так? Ведь это просто ужас!.. Владимиру Ильичу необходим абсолютный покой.

— Видишь ли, — Белов отложил трубку в сторону. — Сначала я тоже так думал. А потом понял, что разный бывает покой. Да разве же может жить Ленин, ничем не интересуясь, не стараясь узнать, что творится вокруг? — Белов встал, и странно было слышать силу и страсть в его обычно спокойном и тихом голосе. — Жить как в колодце, глотая пилюли, вымаливая у смерти лишний час, словно подачку… Ленин!.. Нет!! — крикнул он, как бы обрубая самую мысль, что Ленин может так жить. — Да мы бы давно убили его, если бы отняли у него борьбу и людей!..

…— Ну, помню я этого Мухина, теперь превосходно помню! — говорил Ленин.

Он уже был у себя в комнате. Тут же была и Надежда Константиновна.

— Такой крестьянский солдатик! Из самых захолустных… А вот теперь — мастер цеха. Златоустовский металлург! — с гордостью произнес Ильич. — Да, домны, мартены, прокат — это, конечно, отлично. А все-таки главное — это Мухин! — с какой-то глубокой, гордой, счастливой улыбкой закончил Ильич.

— А теперь почитай мне, Надюша, — заметил Ильич. — Ничего, просто устал. Читай, дорогая. — Он опять помолчал. — Джека Лондона… «Любовь к жизни». Там, где ты утром остановилась.

Надежда Константиновна раскрыла книгу и стала читать:

— «Он сел и стал думать о самых неотложных делах. Обмотки из одеяла совсем износились, и ноги у него были содраны до живого мяса. Последнее одеяло было израсходовано. Шапка тоже пропала и вместе с ней спички, спрятанные за подкладку. Он посмотрел на часы. Они все еще шли и показывали одиннадцать часов. Должно быть, он не забывал их заводить»…

Саша на цыпочках вошла в пустой, просторный кабинет Ленина. В руках у нее был радиоприемник. Пока она водворяла его в ящик письменного стола — место, очевидно, указанное ей Беловым, — из соседней комнаты отдаленно звучал мерный голос Надежды Константиновны, продолжавшей читать:

«…Взошло яркое солнце, и все утро путник, спотыкаясь и падая, шел к кораблю на блистающем море. Погода была прекрасная. В этот день он сократил на три мили расстояние между собой и кораблем, а на следующий день — на две мили. К концу пятого дня до корабля все еще оставалось миль семь, а он теперь не мог пройти и мили в день…»

Саша задвинула ящик, вышла из кабинета, вошла в комнату, где были Ленин и Крупская, и тихонько села на свое обычное место.

Мы не видим ни Крупской, ни Ленина, мы видим только Сашу и слышим голос Надежды Константиновны:

…«До корабля оставалось теперь мили четыре, не больше. Он видел его совсем ясно, видел и лодочку с белым парусом, рассекавшую сверкающее море. Но ему не одолеть эти четыре мили. Судьба требовала от него слишком много… Он закрыл глаза и бесконечно бережно собрал все свои силы. Он крепился…»

Голос Надежды Константиновны внезапно и разом умолк. Это было так странно и неожиданно, что Саша испуганно подняла голову. Секунда мертвой и страшной тишины — и вдруг отчаянный крик Надежды Константиновны. Саша вскочила.

Книга как камень упала на пол. Упала, да так и осталась лежать.

…На экране — темнота. Длинная, долгая темнота.

И медленно из темноты — стол, накрытый клеенкой. Чашки, стакан в подстаканнике, старенький самовар.

Это знакомая нам столовая, где мы видели семью Ильича и где Мария Ильинична шила платье для Саши. Теперь комната пуста — за столом ни одного человека.

Только у дверей стоит Белов. Саша и комендант. Вот комендант закрыл дверь, вложил ключ в замочную скважину.

Поворот ключа, и дверь заперта.

И еще, еще повороты ключей — одна за другой замыкаются двери горкинского дома.

Вот закрыта комната, где мы видели Ленина с рабочими и где все еще стоит елка.

Закрыта «диванная», где стоял гроб Ленина и где на полу видны остатки хвои.

Трое людей, что закрывают пустой горкинский дом, в котором уже нет Ленина, стоят в дверях просторного кабинета Ильича.

Все такой же этот кабинет. Все на месте, но Ленина нет.

Все так же лежат бумаги и карандаш на столе. Но Ленина нет.

И уткнулась вдруг в угол двери Саша, изо всех сил стараясь побороть рыдания…

…Затворилась за нами дверь — за нами, потому что мы остались в ленинском кабинете.

Щелкнул замок, раздался характерный звук повернутого в скважине ключа. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Далеко-далеко хлопнула дверь, видимо входная. И все смолкло. Пустой, запертый дом.

Только мы одни во всем доме. Мы в кабинете. На календаре двадцать первое января — день смерти Ленина. На часах — они остановлены — без пяти минут шесть.

Но что это? Чей-то неясный, далекий голос начинает вдруг слышаться в тишине. Голос крепнет, растет.

— Двадцать первого января окончил свой жизненный путь товарищ Ленин. Умер человек, который основал нашу стальную партию, строил ее из года в год, вел ее под ударами царизма, обучал и закалял ее в бешеной борьбе с предателями рабочего класса, с колеблющимися, с перебежчиками.

Чей это голос? Это — радио! На столе стоит приемник, и сквозь наушники слышен голос — приглушенный и скорбный, как голос страны в эти страшные дни.

— Но его физическая смерть не есть смерть его дела. Ленин живет в душе каждого члена нашей партии. Каждый член нашей партии есть частичка Ленина… Ленин живет в сердце каждого честного рабочего…

Лежат книги, которые читал Ленин. Вот и томик Лондона с рассказом «Любовь к жизни». Лежит пенсне Ленина на шнурке.

Палка Ленина — он опирался на нее, когда гулял по парку.

Звучит голос из радиоприемника.

— Ленин живет в сердце каждого крестьянина-бедняка. Ленин живет среди миллионов колониальных рабов.

Передвижное кресло, в котором сидел Ленин, покрытое стареньким пестрым пледом. Пузырьки лекарств с этикетками. И такая знакомая каждому помятая серая ленинская кепка.

А голос по радио звучит все громче и громче:

— В европейской развалине мы являемся единственной страной, которая под властью рабочих и крестьян возрождается и смело смотрит в свое будущее… Боритесь, как Ленин, — и, как Ленин, вы победите!..