В 60-е годы в сторону Елабуги, Челнов, шлёпая по воде огромными деревянными колёсами, ходили ещё старые пароходы. Путь, который современные «метеоры» покрывают за несколько часов, они растягивали аж до двух суток, подолгу останавливаясь почти на каждом повороте. Однако путешествие на этом виде транспорта вызывало в душе какое-то тихое удовлетворение. Беспрестанно гудя на каждой остановке, они всё равно, в конце концов, медленно, но верно доставляли тебя до нужного пункта.

Прежде чем узреть елабужскую пристань, ты ещё успеваешь рассмотреть различные ямы и возвышения, расчерченные дорожками и тропинками берега, жёлтые глинистые земли, остатки древних строений, свидетелей многовековой истории живущих здесь народов. В верховьях Камы появляются густые леса. Хвойные леса на берегах сменяют березняки, осиновые рощи, попадаются на глаза также липа, рябина, черёмуха, орешник. И вот за следующим поворотом появляется Елабуга, считающаяся одним из красивейших исторических городов на берегу Чулман-Камы. Она предстаёт сразу во всей красе, как молодуха, желающая всем понравиться. Слева приезжающих встречает памятник наших булгарских предков – башня «Шайтан каласы» («Чёртово городище»). Чуть ближе видна железная лестница, ведущая от берега к городской черте. Справа – как продолжение большой реки – раскинулась полноводная Тойма и многочисленные озерца. Над ними сияют разностильные грибовидные купола церквей. Город расположился в долине по берегам двух рек, но тем не менее место это не болотистое, не топкое. Надо же, как правильно выбрали место для города наши далёкие предки, хотя и не имели, не говорю докторов наук, но даже самого обычного диплома. Не то что наши современные «умные головы»: не так давно взяли и построили новый город в чистом поле, на месте, которое годится только для ветряной мельницы. Да ещё посмели назвать его «Джалиль», как издевательство над поэтом-героем. Да и «Новая Елабуга» построена таким же образом.

Погрузив на пароход всё своё нехитрое имущество, взяв жену Галию и трёхлетнего сынишку Ильшата, я отправился в это путешествие, конечно, не ради того, чтобы любоваться красотами древнего города. Я ехал в Елабугу, в Елабужский педагогический институт преподавателем на кафедру русской и зарубежной литературы. Почему именно пароходом? Причина здесь одна: ни на каком ином виде транспорта сюда добраться невозможно. Автобусы не ходят, через Вятку моста нет, самолёты не летают, а ближайшая станция железной дороги от Елабуги находится в ста километрах, в удмуртском городе Можге. Чем делать такие сложные круги, легче посидеть недельку в ожидании парохода, как посоветовали мне знающие люди.

Исключительно приятно, оказывается, приезжать туда, где тебя встречают. Остаться на пристани как никому ненужный, брошенный пёс, думаю, не принесло бы особой пользы в решении предстоящих многочисленных проблем. А нас на двух машинах встретил преподаватель математики Тавриз Мубараков. Кроме грузовой машины, он раздобыл как-то ещё и «Победу». Несмотря на то что эта «Победа» с большим трудом преодолела подъём от пристани и, всю дорогу фыркая, чихая и рассыпая искры, еле-еле доставила нас до места, она оставила в моей памяти неизгладимое впечатление как одна из совершеннейших современных машин. Водитель «Победы» также имел весьма примечательную внешность, он был высоченного роста, современные баскетболисты-негры в сравнении с ним изрядно проигрывают. У этого кряшенского парня и прозвище было соответствующее: полтора Ивана. В машине за рулём он выглядел весьма странно: плечи упирались в потолок кузова, а голова находилась над рулём. Иначе, чтобы он мог выпрямить голову, на крыше кузова пришлось бы проделать отверстие. Эта самая «Победа» привезла нас в первую в жизни собственную квартиру. Если бы вдруг неожиданно, непонятно за что, окажись я в раю, и то бы я не испытал такого безмерного счастья, какое пережил в тот момент. Жизнь в Казани в течение четырёх лет в чужом углу, возле керогаза, боясь лишний раз попасть на глаза хозяйке, оказывается, нас настолько утомила, что в первое время мы даже не обратили внимания, что в нашей новой квартире нет воды, все так называемые удобства во дворе, по причине нахождения на первом этаже было сыро, прохладно. Ничего этого мы не замечали, ибо были безмерно счастливы.

То, что в самом начале своего жизненного пути мне пришлось долгое время ютиться у чужих людей, думаю, позже оказалось полезным для благополучия тех, кто работал в Елабужском пединституте. Тогда, всё испытав на себе, я понял, что у представителя интеллигенции, обычно имеющего небольшую зарплату, социально униженного, не защищённого в правовом отношении, с постоянным чувством неуверенности в завтрашнем дне должен быть хотя бы «собственный угол». Впоследствии, став ректором Елабужского пединститута, половину своего времени я тратил на выбивание квартир для преподавателей и сотрудников института. В основном именно для этой цели я налаживал и поддерживал дружеские, приятельские отношения с нефтяниками, строителями, с руководителями ткацкой фабрики, с арматурщиками, позднее с представителями КамАЗа.

Первый человек, с которым я познакомился в Елабуге, Тавриз Мубараков, оказался очень своеобразной и сложной личностью, прямо как слоёный пирог. Это был очень эрудированный талантливый преподаватель, хорошо знавший и любивший татарскую литературу, преданный своей нации. Временами он проявлял необыкновенную суровость, безжалостность и даже жестокость. Очень редко бывает так, чтобы в одном человеке уживались столь резко противоположные черты. Он мог со слезами умиления убеждать, что любит тебя от всей души и тут же через пять минут мог начать поносить тебя на чём свет стоит.

С Тавризом я познакомился через моего сокурсника, к сожалению, слишком рано покинувшего этот мир, Рима Каримова, который долгое время работал диктором и главным редактором литературно-художественных передач радиокомитета Татарстана. Это был очень искренний, чистосердечный человек, талантливый актёр с лирической душой, влюблённый в поэзию, вообще во всё красивое, гармоничное. Он же и подтолкнул меня на переезд в Елабугу. После окончания университета Рим Каримов получил направление в Елабужский педагогический институт преподавателем татарского языка и литературы. Через полгода он приехал в Казань совсем другим человеком, каким-то повзрослевшим, возмужавшим. Собрал нас, нескольких своих одногруппников, с которыми обычно ездил в фольклорные экспедиции, и прочитал длинную проповедь о том, что мы сидим тут, уцепившись за Казань руками-ногами, оторвавшись от большого мира, от настоящих людей, а реальная жизнь и настоящие парни типа героев Джека Лондона, живут там, в Елабуге. Прохаживаясь из угла в угол в маленькой комнатушке полуподвального помещения, он упрекал нас в том, что мы погрязли в мещанском болоте. Мы слушали его молча, немного растерянные и удивлённые. О том, чтобы кто-нибудь раскрыл рот и что-то вякнул, не могло быть речи. Слушая его монолог, кажется, даже перестали дышать, чувствуя себя в чём-то виноватыми. Окончательно войдя в роль пламенного революционера-агитатора, Рим назвал имена преподавателей, которых он принял для себя как светлый идеал, как надёжную опору, как маяк. Это были Тавриз Мубараков и Гаяз Салахиев. Они, оказывается, живут в одной комнате и очень дружат. У первого из них Рим перенял две привычки. Первая – обращаться к человеку исключительно по фамилии, вторая – резко обрывать человека такими словами, как: «мелочишься, не мелочись, ты темнота, ты мне не нравишься…» Когда обе привычки совмещались, как «лёд и пламя», получались убийственно-философские выражения: «Галиуллин, ты мне не нравишься», «Юсупов, ты мелочишься», «Калимуллин, ты темнота» и так далее.

Свою новую манеру обращаться к человеку по фамилии он даже «научно» обосновал: «Имя – это кличка, как у собаки, кошки или домашнего попугая. Человек отличается от животных фамилией, поэтому мы в Елабуге перешли между собой на обращение по фамилиям».

Рим Каримов и в своей любви, и в ненависти был максималистом. Он, как дальтоник, различал только два цвета; различные полутона и оттенки им не признавались. Думаю, было вполне естественно, что в каждом, кто слушал его пламенные речи, возникало желание «живьём» увидеть таких идеальных людей, которые не мелочатся, считая деньги, не напоминают без конца о невозвращённом денежном долге, которые выше всяких недостатков и бытовых мелочей. В один из своих приездов зимой он так вдохновенно расхвалил Мубаракова, что даже сам искренне, прямо как религиозный человек, уверовал в его святость, достойную поклонения. Только один из нас, Мухаммат Магдеев, хорошо знавший Тавриза, попытался опустить Рима с небес на землю, выразив своё несогласие с вознесением Тавриза до разряда пророков, но это ему не удалось. Рим, конечно же, не готов был принять никаких дополнений, а тем более исправлений, не соответствующих модели созданного им мира. Ещё бы, ведь кто-то пытается разрушить его воображаемый сказочный, хрустальный замок!

Потом он и сам начал стыдиться этого периода розовой романтичности в своей жизни, привычки непременно кого-то возводить на пьедестал. Однако стремление ко всему хорошему, к прекрасному, даже и воображаемому, сохранялось в Риме Каримове до последнего его вздоха. В наше безжалостное, немилосердное время всяких «моталок» такие человеческие качества встречаются крайне редко.

Этот самый Тавриз, имя которого я уже много раз слышал в Казани, и встретил нас. Всё наше «богатство» поместилось в шести белых холщовых мешках, сшитых женой, да и то в четырёх из них – только книги. Всё это добро мы закинули в нашу новую квартиру, и я побежал в магазин. Потом прилично отметили встречу, выпили за квартиру, за удачное начало трудового пути. Нам, конечно, хотелось побыстрее осмотреть квартиру, устроиться, а наш благодетель уходить не спешил и Ивана с его машиной не отпускал. Тавриз всё задаёт и задаёт вопросы, проверяет уровень моих знаний по литературе, искусству, докапывается до причины смерти Горького, Фадеева, интересуется датой рождения Эйзенштейна… И, наконец, произнеся свою коронную фразу: «Галиуллин, ты мне не нравишься», выходит и усаживается в «Победу». Я не обиделся. Что ни говори, это ведь выражение знаменитого «первоисточника», это тебе не баран чихнул. Слова автора!.. Как бы там ни было, Мубараков до самого своего отъезда в поисках счастья из Елабуги в Уфу оставался со мной в дружеских отношениях[4].

Если на первый взгляд город совершенно покорил меня своей прекрасной природой, зеленью, богатыми водоёмами, множеством озёр, как в прибалтийских городах, своей седой древностью, то на другой день горожане и другие живые существа просто убили меня. Когда, ступив на утопающий в зелени мощёный елабужский Бродвей, улицу Карла Маркса, я увидел целую свору собак, это меня ещё не очень удивило. В таких маленьких городах люди обычно бывают ближе к животному миру, так и должно быть, решил я. А вот люди меня просто поразили: из встречных двоих людей, как правило, один слепой, другой – в милицейской форме. Но, как выяснилось позже, это впечатление создалось из-за моей неосведомлённости. Просто, оказывается, в Елабуге находится единственная в республике знаменитая школа милиции, готовящая кадры для соседних республик и областей, и крупнейшее предприятие слепых, изготавливающее крайне необходимые всем тысячи мелочей.

В педагогическом институте, состоящем в то время всего из трёх факультетов, нашлись только два человека, всей душой болеющие за судьбу татарской нации. Это – немало повидавшая в своей жизни Магинур-апа Гайнуллина. После ареста мужа как врага народа в годы репрессий её из Казани выслали в Елабугу, с тех пор она вместе с дочерью и проживала здесь. Эта была очень чувствительная и скромная женщина. Ещё до войны она опубликовала в печати несколько критических статей о творчестве Тукая и Джалиля и вообще довольно активно участвовала в литературном процессе. Магинур-апа говорила (сам я этот факт специально не проверял), что она первая женщина-татарка – кандидат наук, хотя в науке она звёзд с неба не хватала, но студенты к ней были очень привязаны, принимали её как родную мать. Магинур-апа очень переживала, беспокоилась за будущее татарской нации. Она была очень искренним, добродушным человеком. Сейчас Магинур-апа уже покинула этот мир. Пусть земля ей будет пухом! Пусть Аллах отведёт ей самое лучшее место в раю!

Вторым в этом ряду был человек с ещё более сложной судьбой – Карим Решидов, крымский татарин, поэт, учёный, критик, заведующий кафедрой русской литературы. У нас его стихи издавались под псевдонимом Карим Джаманаклы. Когда и при каких обстоятельствах он попал из Крыма в Елабугу, спрашивать было неудобно. Мы догадывались, что это произошло, наверное, в результате насильственного «освобождения» Сталиным Крыма от его коренного населения. Видимо, то, что его жена Рашида-ханум была родом из Казани, тоже повлияло на выбор места поселения. Карим Рашидов мне запомнился как мужчина с крупной фигурой, смуглым желтоватым лицом, узкими глазами и с абсолютно седыми волосами. Под его руководством мне удалось поработать всего несколько месяцев. В возрасте шестидесяти лет страшная болезнь под названием «рак» вырвала его из наших рядов. Наверно, обида за трагическую судьбу своей нации сократила дни его жизни.

По правде сказать, ответственность за свой переезд в Елабугу я с лёгкостью хотя и возложил на Рима Каримова (который, кстати, сам после того, как женился и поступил в аспирантуру, быстро перебрался в Казань), была тому и другая причина. Когда мы с писателем Хасаном Сарьяном посещали Елабугу по случаю шестидесятилетия Джаманаклы, он предложил мне работу в Елабуге. Я ему за это очень благодарен!

Карим Решидов (Джаманаклы) достоин большого внимания и глубокого почитания за свой вклад в развитие образования в Татарстане, а также за предпринимавшиеся им попытки вернуть свою нацию на землю своих предков. В одно время мы с поэтом Ахметом Гаделем загорелись идеей перевести на татарский язык и издать сборник его стихов и критических статей. Была проделана довольно большая работа в этом направлении, но, к сожалению, до конца размотать этот клубок нам так и не удалось. Позднее в Елабуге издали сборник произведений Карима Решидова (Джаманаклы), естественно, очень малым тиражом.

Короче, в шестидесятые годы забота о татарской культуре в Елабужском педагогическом институте лежала на плечах этих запуганных, затравленных, надломленных людей: на жене «врага народа» и на представителе «народа-врага». Ректоратом же национальный вопрос был решён очень просто. Ни одного человека татарской национальности в руководстве института не было. Обязанности ректора выполняла историк К. П. Петрова, её первый заместитель – математик Г. А. Фрейман (в настоящее время живёт в Израиле), заочной формой обучения руководил товарищ Каверзин. В таких условиях вполне закономерна ликвидация когда-то успешно функционировавшего отделения татарского языка и литературы, а потом и кафедры. Сигналы SOS посылать некому, хоть караул кричи – услышать некому. А как известно, дитя не плачет, мать не разумеет.

Прав был татарский поэт, заметивший, что всё-таки дух народа отражается именно в его родном языке. Человек, получивший образование в русской школе, в спецшколе с углублённым изучением какого-либо иностранного языка, но не владеющий в совершенстве родным языком, не может понять всю глубину национальных проблем, не может подняться до уровня самоотверженного борца за интересы своего народа. Он может быть только обычным функционером, службистом, потому что у него нет духовной почвы для другого. Эстонцы численностью всего один миллион человек сумели сохраниться как самостоятельная нация благодаря тому, что у них в школах и особенно в вузах обучение всегда велось на эстонском языке.

Свалить трагические судьбы национальных школ только на другой народ или центр было бы слишком односторонне. За последние двадцать-тридцать лет внутри самой татарской нации подросло и заняло ключевые места в обществе целое поколение, не знающее и не желающее знать родной язык, не впитавшее в себя ни телом, ни духом нравственные и религиозные устои, традиции и обычаи своего народа. Большинству из них совершенно безразлично, какому Богу молиться, какому пророку поклоняться, лишь бы за это платили деньги, лишь бы Москва была ими довольна. У многих из них жёны другой национальности, так что татарские корни перестают существовать уже в нём самом. Раньше такое явление было характерно для разряда так называемых «служилых татар», сейчас их следовало бы назвать «чиновничье племя» или «татары без ветрил». Этим даже если начальство в лицо плюнет, они только утрутся, сказав: «Кажется, дождь начинается».

Может быть, у них в душе, где-то очень глубоко, и дремлют какие-то, впитанные ещё с молоком матери чувства по отношению к собственной нации. Говорят же: «Чужая душа – потёмки», в ней могут дремать самые непредсказуемые возможности. Но, к сожалению, эти чувства начинают просыпаться только к старости, когда человек остаётся один. В этой ситуации его помощь родной нации не пойдёт дальше посещения митинга на площади Свободы, чтобы послушать зажигательные речи Фаузии Байрамовой.

А нам сейчас нужны деловые люди, борцы за будущее татарской нации, готовые ради неё жертвовать своими личными интересами, преданные идеям добра и справедливости. Впрочем, потребность в таких личностях не иссякала во все времена. В период сталинизма такие люди, вся национальная интеллигенция стала пищей для свинца. Тогда и образовалась брешь, пустота. Интеллект восполняется очень медленно.

В те окаянные годы, когда слияние наций, идея перехода к одному общему языку преподносились как высшее достижение теории социализма, подготовка учителей татарского языка и литературы постепенно сужалась. К середине 60-х годов она достигла того, что в Елабужском пединституте кафедра татарского языка вообще была ликвидирована. Ещё раньше такое же преступление было совершено в отношении педагогических институтов в Тобольске и Оренбурге. В педучилищах татарские отделения также были упразднены. Поскольку татарские школы в массовом порядке закрывались, то и потребность в преподавателях этого профиля само собой резко упала.

Во времена правления Хрущёва и Брежнева многие мелкие деревни были объявлены «бесперспективными». Школы, которые в них находились, были упразднены или переведены в другие, более крупные школы районного масштаба, а там преподавание велось на русском языке.

В этих школах уже учились дети тех самых упомянутых выше «служилых», «чиновничьих» татар, для которых незнание родного языка считалось признаком интеллигентности. Им татарский язык не был нужен даже в форме факультатива. Кому захочется тратить время, морочить голову ради какого-то «кухонного», «уличного» языка? А что же родители, скажете вы, почему же они не потребовали, чтобы для их детей, переведённых из малюсеньких школ, открыли в новой школе татарский класс? Это – наша обычная покорность судьбе, нерешительность, рабская психология, то есть именно то, что ведёт к вырождению народа как нации. А если среди родителей и находился кто-то более решительный, то сами же татары усмиряли его пыл доводами типа: «Ты что, хочешь обучать своих детей на исчезающем языке, тем самым лишая их будущего? Кому они нужны с аттестатом на татарском языке? Даже если и удастся каким-нибудь образом устроить их в вуз, то учиться там они всё равно не смогут. Хочешь, чтобы они стали трактористами, как ты, или доярками, как твоя жена?» Понятно, что ни один родитель, желающий только добра своему «кровинушке», ничего против этих доводов выдвинуть не сможет. Тут уж крыть нечем. В результате татарские классы не открываются. На местах господствует беспрекословное подчинение культу директивы сверху. Серьёзное, обдуманное решение проблемы вытесняется узко мещанским подходом.

Многое связано с характерными качествами самого народа, с его нравом, традициями, уровнем развития национального самосознания. Вспоминается поучительная история, рассказанная Л. Н. Гумилёвым (Юность. – 1990. – № 2. – С. 4). В Ленинграде в трамвай вошли четыре научных сотрудника разных национальностей: русский, немец, кавказец и татарин. Пока никто из них свои национальные особенности никак не проявлял. Через некоторое время в трамвай ввалился пьяный мужик и начал буянить, ругаться, привязываться к пассажирам. Подошёл к нему русский. «Послушай, браток, ты бы лучше вышел из этого трамвая, пока тебя не сдали в милицию, в другой сядешь» – посоветовал он ему по-дружески. Кавказец за оскорбление сидящей рядом с ним женщины ударил хулигана кулаком. Немец же вскочил со своего места, остановил трамвай, нажав на аварийный тормоз, и собственными руками сдал пьянчужку в милицию. А как же повёл себя татарин? Он просто брезгливо посмотрел и отвернулся, не сказав ни слова, постарался полностью отмежеваться от этой ситуации.

Вот как выглядят со стороны наши национальные черты. Приходится соглашаться с этой нелестной для нас оценкой. Да, мы такие.

Л. Н. Гумилёв, сын поэтессы А. Ахматовой, крупный и объективный учёный. В частности, он твёрдо стоял на своём утверждении, что никакого татаро-монгольского ига над Русью не было. Татары, не вмешиваясь во внутренние дела Руси, просто брали с неё вполне терпимый ясак, и тем самым спасли Русь от порабощения её поляками, тевтонами, литовцами и способствовали объединению мелких российских княжеств. Неверно было бы думать, что такой учёный клевещет на татар.

Не секрет, что и сейчас изучение татарского языка в школах, особенно в городских, носит чисто иллюзорный характер, это обычный самообман, очковтирательство. Мы уже так привыкли приукрашивать, преувеличивать свои достижения, что легко идём на обман. А время уходит, его не вернуть. Как сказал известный поэт Иосиф Бродский, имея в виду духовные достижения: «Обернувшись назад, мы увидим одни руины». И это правда.

Итак, вернёмся к моей жизни в Елабуге, в первую очередь к Елабужскому пединституту. Выражаясь более или менее научным языком, приспособиться к самому институту, к его особому микроклимату, было непросто. Хоть я сам парень деревенский, но учёба в университете, год преподавания в нём, а затем три года работы младшим научным сотрудником в КИЯЛИ, близкое общение с учёными и писателями, видимо, уже успели наложить на меня свой отпечаток. Отсутствие в Елабуге подходящей среды для общения привело сотрудников института к замкнутости. «Одинокое дерево утонет в сугробе», – гласит народная поговорка. Как и вся наша страна, всё наше общество, институт застыл в виде закрытой, «полуоборонной» организации. К тому же в нём ещё не сформировались традиции, характерные для высшего учебного заведения, не было серьёзных научных направлений (он ведь существует как вуз лишь с 1953 года). Семь или восемь кандидатов наук, на которых здесь чуть ли не молились, были людьми солидного возраста, по разным причинам вынужденные обосноваться в Елабуге. Они давно уже отстранились от научно-исследовательской работы. Во время перерыва никто из преподавателей не идёт на свою кафедру, в свой кабинет или лабораторию, хотя таковые имеются, все, как в средней школе, собираются в учительской, под железным рукомойником споласкивают руки и включаются в общие пересуды о том, кто что где купил, какие цены на базаре, о мужьях, о детях и т. д. Короче, общение на уровне школьной учительской или в лучшем случае училища или техникума.

Почти каждый день проводятся различные общие собрания. Нет, это, конечно, не заседания учёного совета и даже не партийные собрания, посвящённые вопросам нравственного воспитания молодёжи. Это – унизительные для всех, многочасовые профсоюзные собрания. Как правило, на повестку выносится какой-нибудь моральный или аморальный вопрос, то есть чтение вслух писем интимного, личного характера и обсуждение их всем коллективом. Это жалобы обманутых девушек или жён, уличивших мужей в неверности, с просьбой к профсоюзу установить справедливость и навести порядок в своих педагогических рядах. Помню, на факультете иностранных языков работал очень талантливый молодой холостяк, грек Шамардин. Он был отличный певец, композитор и гитарист. Одна молодая преподавательница обратилась в профком с просьбой вынести решение, обязывающее Шамардина на ней жениться, поскольку она от него ждёт ребёнка. Письмо было прочитано, обсуждено и вынесено к чему-то обязывающее решение. От стыда и позора талантливый молодой человек покинул институт, даже не забрав документы. Институт остался без специалиста.

Если долго не поступало от «населения» писем, профком сам в народ «выходил» и придумывал какие-то персональные дела. Если бы на этих собраниях присутствовал какой-нибудь писатель, сколько пищи он нашёл бы для своих произведений! В то время председателем профкома института был заведующий кафедрой педагогики пятидесятипятилетний Зыя Ахмеров. Эту свою общественную работу он исполнял с большим удовольствием. На собрания он приходил одетый с иголочки, в специально отутюженном белоснежном костюме, один занимал место за столом президиума, не спеша проводил процедуру утверждения повестки дня и с приятным для татарского слуха акцентом начинал зачитывать очередное письмо. Зал, битком набитый, затаив дыхание, слушал душевные излияния очередного пострадавшего. И умные скептики, и те, кто считал эти собрания пустым времяпрепровождением, и киноманы – интеллектуалы – все здесь. Когда чтение письма доходит до слишком подробных описаний взаимоотношений между мужем и женой и любовниками, теряются даже взрослые педагоги, один из них смущённо прерывает чтение:

– Может быть, пропустим эти места?!

Но из зала раздаётся возмущённый голос женщины, никогда не бывшей замужем:

– Да вы что! Обязательно надо читать полностью. Ведь мы должны вершить судьбу этих людей. Принять решение.

Оказывается, уход от серьёзных проблем, духовная бедность способны затянуть в себя кого угодно. Это не насмешка над преподавательским коллективом того времени. Среди них были люди, достойные всякого уважения, внёсшие серьёзный вклад в подготовку молодых педагогов. Однако, когда речь заходит о застойных временах, в памяти всплывают эти собрания, длившиеся порою до полуночи. Для нашего образа жизни того периода грубое вмешательство в личную жизнь человека, не считаясь с его тонкими чувствами, было обычным, рядовым явлением. К счастью, вскоре ректора института Петрову заменили. На её место из Казани прислали другого руководителя – Е. Тихонова, который сумел прекратить этот мещанский балаган.

Год я проработал на кафедре, потом мне предложили место заместителя декана по подготовке педагогов для начальных классов. «С кадрами, видимо, здесь напряжёнка, придётся помочь», – решил я, и принялся было исполнять свои новые обязанности и тут понял причину моего внезапного «повышения». Оказывается, эта специализация осталась только в заочной форме, приём студентов на неё прекращён. Отделение, за счёт желающих получить вторую специальность, раздуто до трёхсот человек вместо пятидесяти. Существовавшие тогда ВПШ (высшие партийные школы), давая своим ученикам общее образование и, главное, диплом, никакой конкретной специальностью их не наделяли. Большая часть из них оседала в аппаратах партии, в комсомоле, в профсоюзах. Времена были неопределённые, сегодня дела идут так, а завтра неизвестно как, исходя из этого многие работники аппарата, в том числе первый секретарь Елабужского горкома партии Л. Чернов, «записались» в студенты третьего курса педфака. Именно «записались», я заявляю это совершенно ответственно и сознательно, так как восемьдесят процентов числившихся студентами работников аппарата ни на какие сессии не являлись, ничего не сдавали, позже на своих машинах они являлись в институт, угощали преподавателей, собирали в зачётки оценки и сессию закрывали. Бедных преподавателей подобные «знаки внимания» тоже устраивали, а у тех логические доводы сильны: «Учителем быть не собираюсь, мне только диплом нужен». Только про Тавриза Мубаракова говорили, что он коньяк пил, икрой закусывал, копчёную курицу с удовольствием съедал, но оценку не ставил. Многих крупных руководителей он выпроваживал, говоря в своей обычной манере: «Ты темнота, невежда, такой-то (фамилия), ещё раз завтра придёшь». Но такие преподаватели, конечно, были единицы.

Стараясь угодить районному или городскому начальству, и ректор и декан потеряли чувство меры. Когда очередная проверка стала ворошить документы, выяснилось, что довольно много закончивших институт за полтора года, выполнив лишь половину учебной программы, а также «восстановившихся» на третий курс института с дипломом училища или техникума. Как известно, шила в мешке не утаишь. Об этих беспорядках становится известно в областном комитете, а потом и в Москве. Один за другим начинают прибывать комиссии. Факультет теряет самостоятельность и входит в состав филологического факультета в виде отделения. Декана снимают с должности, ректора заменяют. Для наведения порядка в этих делах и нужен был, оказывается, замдекана, который ещё не успел завести близкие отношения с местными влиятельными людьми и не боящийся пыльной, грязной работы. И вот началось. Почти каждый день в ректорат стали поступать представления об отчислении десяти-пятнадцати человек. Много было обиженных, кому-то наступали на больную мозоль, были и угрозы. Я молодой, мне море по колено, несмотря ни на какие угрозы, свои представления в письменной форме регулярно доводил до ректората. Среди прочих, от «обязанностей» студента был «освобождён» и первый секретарь горкома Л. Г. Чернов.

За время моей работы в Елабуге я видел многих секретарей горкома. Чернов Леонид Георгиевич был очень внимательным, заботящимся о татарах руководителем. Он всегда старался вникнуть в дела института, всегда старался помочь нам, чем мог. За то, что его отчислили из института, обиду не держал. Позже, вызвав меня к себе, предложил даже место секретаря по идеологическим вопросам. Но мне не захотелось бросать свою конкретную работу, в которую я уже втянулся и уже видны были результаты, так что стать «елабужским Сусловым» мне не довелось.

Для моей будущей карьеры это конкретное занятие было очень полезным. Оно оказалось для меня серьёзной школой. Я научился работать с документами, с учебными программами, общаться с людьми. Этот практический опыт служил мне надёжной опорой в течение четырёх лет моей работы проректором по учебной работе, а в 1971–1986 годах – ректором.

Мне казалось, что я очень ревностно выполнял свои обязанности, хорошо знал удачные и неудачные стороны своей деятельности. Надеюсь, будущие поколения историков тщательно изучат путь, пройденный Елабужским педагогическим институтом, его вклад в дело подготовки учителей, дадут свою оценку и поставят свою печать. Кроме того, само понятие института абстрактное, определение некой организации, а вот содержание этого понятия определяют самые разные живые люди. Какими бы они ни были, умные, дурные, со своими характерами, интересами, проблемами, со своей единственной жизнью, часть которой они отдали этому институту. Вот об этом и речь.