– Надо было глубже подтолкнуть… До того, чтобы язык остался под водой… – сказал старик, резко дёрнув на себя санную верёвку. – Замёрзла до синевы, а ещё пытается пререкаться…
– В погребе ты бы тоже замёрз, не будь меня… – Хотя и стучали зубы о зуб, слова Фазыли были понятны. «Слава Аллаху, жива осталась ведь, – радовалась она про себя. Да будет благословен этот Имаметдин-бабай».
– Если тронешься в путь с женщиной, жди беды: в чёрном зипуне она выйдет тебе навстречу, – сказал старик, остановившись у ворот старушки-чувашки. Потом добавил: – Древние говорили, что весеннему льду не доверяйся, если он даже толщиной с перину.
Фазыля, дрожа как студень, с трудом слезла с саней и, волоча обессилевшие ноги, прошла внутрь. Дом был заполнен запахом варёной на пару картошки, возле жарко горевшей голландки с длинным сковородником возилась горбатая старуха.
– Огонь… – произнесла Фазыля, внутренне съёжившись. Ей в этот момент казалось, что её ухваченную диким холодом душу спасёт только пламя этой печки. И не поздоровавшись, прямиком пошла к огню.
– Разреши залезть в печку! – сказала она хозяйке.
– Нельзя! Куда идёшь, глаза выпучив? – Старуха-чувашка схватила её за мокрый рукав, повернула к двери. – Не умирай ты в моём доме. В моей печке не умирай. Сиди там, – сказала она, жестом показав на порог.
Дверь закрыла поплотнее и похлопала ледяную спину женщины.
– Айда, раздевайся. Около печки тебе нельзя. В момент внутрь пройдёт холод и враз в моём доме умрёшь…
Старуха быстрыми шагами пошла к жёлтому сундуку. Придерживая одной рукой крышку, бросила на пол разное тряпьё.
– Одевай! Быстро согреешься. Занавеской закрою, айда.
Не успела Фазыля почувствовать блаженство от сухой тёплой одежды, как на полу напротив порога появилась чаша картошки, сваренная в мундире.
– Ешь быстро, – сказала старуха. – Кожуру не очищай. Пусть в нутро твоё пройдёт тепло. Уплетай с кожурой. Запах чувствуешь?
– Нет…
– Ешь, почувствуешь.
– Ладно, что семена не ушли под воду, Имаметдин-бабай, – сказала Фазыля, дуя на горячий картофельный пар.
Старик молчал. Однако женщина в его взгляде уловила много значений.
«Ох эта война, – говаривал старик. – Будь ваши мужья живы, разве испытывали бы сегодня эти тяготы?» До войны Имаметдин-бабаю более ответственного поручения, чем сторожить скотные дворы, не доверяли. А сейчас, доверив, вручили судьбу женщин всей деревни, даже целого поля. Для пожилого человека двадцать вёрст – не близкое расстояние. Попробуй-ка ты возить семена санками!
Фазыля и сама бесконечно жалела старика. Досадно… Откуда взялась пропасть-яма? Хорошо ещё до чувашской деревни оставалось лишь около версты. Внезапно провалившись, даже не заметила, как со своим грузом очутилась в воде.
«Надо было глубже топить, – говорит ещё, старый. Вмиг вытащил ремень брюк. Наверное, и в деревне слышали, как он кричал: «Хватайся, хватайся за ремень!»
Шуршание льдов под грузным телом, напоминая плач ребёнка, разрывало сердце Фазыли. Как будто её сыночка-малыша, прицепившегося к оконной раме с возгласом «мама, мэм-мэм», вместе с окном принесли и бросили ей под ноги.
– Умирать нельзя! Не надо умирать, – сказала она тихонько и, одной рукой ухватившись за протянутый стариком ремень, другой – за толстый лёд, рванулась наверх…
– Жизнь – куласа, повращается и опять возвращается на исходное, – произнёс старик, вытирая холодный пот со лба. И с глубоким страхом и хитростью взглянул на лежащую на льду, сильно испугавшуюся женщину. Фазыля поняла: старик не бросит её на полпути.
– Чего растянулась, вставай, шагать надо теперь. Быстро-быстро шагать.
Фазыля встала, с подола на лёд скатились холодные капли.
– Шагать надо, бежать надо, – сказала она, испытывая нестерпимый жар во всём теле.
С двумя мешками семян на санках старик последовал за Фазылёй. Они шагали точно по такой же ямчатой, горной тропе, где свою жертву поджидали десятки ям. Однако старик знал: в ледяной, мокрой одежде женщина не сможет далеко уйти. Именно так и получилось. Немного погодя Фазыля начала идти пошатываясь и грохнулась на грязный весенний снег.
– Ложись на семена, – сказал старик, пытаясь поднять её.
– Стыдно же, Имаметдин-бабай.
– Если не хочешь умереть, ложись быстрее, говорю.
– Не умереть бы… Дети ведь есть, – всхлипывала женщина, стараясь вскарабкаться на мешки.
Хотя местами мягкая горная глина посхватывала полозья саней, расстояние до деревни старик прошёл очень скоро, как ветер. Вон до сих пор не может разговориться.
– Ах, эта война! Ах, эта проклятая война, – сказала старуха-чувашка с горечью, – двух моих подобных спелым яблокам сыновей заглотнула она.
Тень игравшего в печке пламени побежала по лицу.
«Есть хорошие люди на свете, – сказала про себя Фазыля, бросив взгляд на румяное лицо старухи. – Иначе я бы вошла в горящий огонь. Сгорела бы вся…»
– Замерзание так вот бывает, – сказал старик, вновь хитро улыбаясь. – В тот раз в картофельной яме и меня до костей пробрал холод. Жизнь – куласа, брат… Куласа…
«В обиде остался, оказывается, старик, вроде и не чувствовалось», – думала Фазыля. И сама она в ту ночь была обижена на весь свет, особенно на Гитлера. Разве она похожа на женщину, способную при муже воровать солому в мешках? Работящий был её Сафа, умел жалеть сирот. В последнюю зиму они зарезали сразу двух бычков. Вся посуда, казан были полны свежим мясом. Одну ляжку Сафа понёс сестре Фазыли, Мунире, – оставшейся вдовой с восемью детми.
– Ешьте досыта, свари, апа, детям, – сказал он.
А теперь вот Фазыля и сама вдова, сирота. Чёрный треугольник ужасно тяжёлого письма спрятала очень далеко, чтобы чужой человек никогда не мог его отыскать. Время, прожитое с мужем, было временем дорогим, счастливым.
«А оставшаяся жизнь неравноценна одному мешку соломы и двум мешкам пшеницы», – сказала женщина и только закинула на спину мешок, как услышала строгий голос Имаметдин-бабая:
– Эй, кто там, ночной оборотень? Стой!
Она уже решила, что если этот мешок не придёт домой, последняя коза помрёт от голода. Всё равно растерялась, испугалась. На какой-то момент, не зная что делать, остановилась. Прихрамывая, старик уже приближался к ней. Поскольку все мысли были о мешке, ноги тоже рвались домой, напрягая все силы, и не почувствовала, как побежала.
– Стой, стой! Назад, говорю, Фазыля!
«Не забыл, тот случай вспоминает», – подумала она, устремив взгляд на горящую печку старухи. Впрочем, говорят, что мужчины любят сидеть, размышляя, у огня. Огонь успокаивает, наверное. Всё равно и сам испугался. Протянул ремень. Не дал утонуть…
Женщина подняла глаза на старика. Тот всё ещё был в своих раздумьях. Под ногами будто земля обвалилась – страшно перепугался и сам Имаметдин. Он вдруг очутился в каком-то тёмном омуте. Полежав без движения, поднял отупевшую голову, пощупал руки-ноги. Почувствовав, что всё на месте, шершавыми руками отслоил горсть почвы и, приблизив ладонь к носу, понюхал. Затем потрогал кончиком языка. По запаху узнал: это картофельный погреб Фазыли, что у них за садом.
– Стой, говорю, назад, говорю, – шептал старик, не понимая, о чём говорит.
Фазыля, вернувшись назад, подошла к погребу. Сбросив на землю полный мешок, нагнулась над входом в погреб.
– Имаметдин-бабай, как самочувствие? – спросила она слегка торжествующим голосом.
– Выпусти, Фазыля… Погреб твой холодный. Старому человеку холод никак не годится. Забирай солому, чёрт с ним, бери…
– Ещё один рейс сделаю, потом… – сказала Фазыля.
Она, взвалив полный мешок на спину, пошла обратно к ферме. Никто не видел, как, встряхивая, освобождала она мешок и, опустив голову, плача, пошла в сторону погреба.
«Если голову грызут вши, то не надо подавать вида гнидам», – говорила бабушка. «Нельзя, нельзя», – повторяла Фазыля, вытащив из кармана носовой платок, вытирая глаза. Солёные слёзы размягчили нос, обессилили ноги.
– Нельзя подавать вида, – сказала она, прокашлявшись, проверила крепость характера и, будто ничего не случилось, наклонилась над погребом: – Имаметдин-бабай, как самочувствие? В бишташ играешь, что ли, ты там?
– Зубы стучат. Погреб твой холодный. Выпусти, Фазыля…
Женщина спустила вниз валявшуюся рядом полусгнившую лестницу:
– Айда, поднимайся!
Обессилевшими, дрожавшими от стыда и испуга руками старик ухватился за лестницу, мучился, не попадая ногами на ступеньки. Поднявшись наполовину, остановился, закрыл глаза. Ещё через минуту Фазыля вытащила его из погреба наверх.
– Ох и холодный же твой погреб… – сказал старик и нехотя пошёл за Фазылёй.
Молча шагали они по одной тропинке. Женщина думала: «Идёт, чтобы дать оценку воровке соломы, узнать, сколько принесено ею, жадина». Старик же в этот момент не был в состоянии даже думать, зачем он последовал за ней.
Вдруг Фазыле стал жалок этот нагнувшись к земле дошедший до двери её дома старик. Она вспомнила о своей заначке, которую держала на случай заготовки дров, посадки картофеля. Быстро открыла бутылку и налила самогон в жестяную кружку.
– Согрейся, старик!
– Мне подойдёт ли, возраст не тот…
– Подойдёт, не то от болезни свалишься.
Старик проглотил горькую жидкость и шагнул к двери.
– Пожалуйста, никому не говори, Фазыля. Не осрами меня, доченька…
Об этом знали только они двое. Всё же в душе старика зародилась злость, желание отомстить. «Не в последний раз приходит на ферму, – думал он. – В такой момент зацепить её и ославить на всю деревню». Мысль будто совпала с моментом пожелания ангелом «Аминь». Это было точкой пересечения мысли и действия. Только заполнила мешок Фазыля, как услышала приказ старика Имаметдина:
– Оставь мешок!
Женщина одним уголком нагруженного мешка ткнула в живот старика. Сторож провалился в солому. Фазыля, встряхивая, высвобождала мешок, вновь, рыдая про себя, направилась к себе домой. Дети голодны, разве она виновата? Почему забрали её мужа-силача – азмавира и он сгинул как топор, упавший в воду. У неё никто не спрашивал. Сейчас её притесняют. Не этому ли колхозу она работает?
И старик тоже обиделся. Попавшему под горячую руку председателю колхоза изложил обстоятельства как есть. «С чего она смеётся над старым человеком? Она же ещё молода. Разве не Имаметдин ли, всю жизнь пахавший землю сохой, организовывал колхоз, видел войны, остался в живых от ран?»
Председатель колхоза их обоих вместе пригласил на заседание правления для обстоятельного разговора. Стремясь поскорее успеть дойти, они оба шагали по одной тропинке. Напротив правления колхоза шумела группа женщин и детей. Вернувшийся с войны без одной руки председатель их встретил здесь. Протянув старшему здоровую руку, обратился к Фазыле с презрительной улыбкой:
– Зачем это ты Имаметдин-бабая избила?
Собравшиеся шумно засмеялись. Старик покраснел. Злость к Фазыле сменилась гневом к председателю. Подумаешь, председатель! Перед людьми позорить – разве дело? Сам того не подозревая, старик вошёл прихрамывая в середину толпы и сказал:
– Я сам избил её…
Фазыля с серьёзным видом приготовила ответ:
– Изобъёшь Имаметдин-бабая. Он же парень, прошедший войну! Да, он хотел ударить меня в живот… Да…
Вдвоём по одной тропе они зашагали в обратный путь, домой. На голубом небе облака уже расходились, тёплые капли дождя намочили пыль. Тепло и светло улыбалось солнце…
– Жизнь – куласа, – сказал старик, глядя на пламя в печке старухи, – вращается – и опять на старое место возвращается.
Фазыля молчала. Не было сил говорить.
Старуха, провожая, сунула в карман женщины три горячих круглых картофелины.
– Если обессилешь, пожуёшь, – сказала она.
Да, до сих пор более радостного чувства, чем перешагивание родного порога, оказывается, не было у Фазыли. Лишь бы сердце выдержало такое пережить! Теперь снова всё её тело горело огнём. С ходу сунув в руки малышей варёные картофелины, повалилась на кровать…
– Подпол весь перерыла, Фазыля, картофель перекидала с одной стороны на другую, но не нашла двух мешков пшеницы…
– Какой пшеницы? – спросила Фазыля, удивляясь.
– Так только что сама сказала… «Мунира-апа, два мешка семян спрятала под пол, среди картофеля», – сказала. Не представляешь мою радость, мол, дети не будут голодать…
Фазыля пришла в себя. Краешками высохших и растрескавшихся губ улыбнулась и, с трудом ворочая языком, пропела:
Шелудивый поднялся наверх,
Думая, что дождём посыплет золото.
Откуда быть такому золоту,
Куриное г… наверху.
От души посмеялась сестра. «Не смейся возле больного, – сказала сама себе. – Бредит, бедная, бредит. Пусть к добру будет это».
«О Аллах, – думала Фазыля. – Где может быть эта пшеница?»
В этот момент широко раскрылась дверь. Оттуда появился старик Имаметдин, обутый в валенки с галошами.
В открытую дверь в дом устремился весенний резвый воздух и примостился около Фазыли. Дышать стало свободно и приятно.
– Как самочувствие, доченька Фазыля? – спросил старик. – У тебя холодно, может, истопить печку? Семена председателю вручил лично. Просил передать тебе привет. В почву заделаем, голодать не будем, Аллах даст…
– Жизнь – куласа, Имаметдин-бабай. На меня не обижайся уж. Говоришь, семена вручил?.. Очень хорошо…
– Об обиде не веди речь, Фазыля. Какая может быть обида? И после этого предстоит ведь жить. Выздоравливай айда. Скоро нам на посевную выходить. Дети не будут голодать, Аллах даст… Кто засеет эти поля, кроме нас?
Тут с охапкой дров вошла Мунира, с шумом бросила их около печки. Старик растопил печку. Это пламя обновило радость сердца, возникшую, когда осталась в живых в доме чувашской старухи.
– Кто, кроме нас, посеет, Имаметдин-бабай, – сказала женщина, бессильно улыбаясь.