В частях нашей армии на Карельском фронте шли последние приготовления к наступлению. Поднявшись по тревоге, некоторые подразделения уже заняли исходные позиции. Отдельная рота минёров под командованием Разумова тоже двинулась к передовой. На неё была возложена задача: в составе первого батальона зайти обходным манёвром в тыл противника и отрезать пути к отступлению. Предстояло двигаться мимо Орлиной скалы, и поэтому радости капитана Разумова не было границ. Он надеялся непременно встретить своих солдат, ушедших в рейд.

В первом батальоне Разумов встретил майора Чачуа. Тот был хорошо выбрит, чёрные глаза смеялись.

– Радуйся, старина, – покручивая усы, сказал Чачуа. – Валзамский мост взорван, авиаразведка сообщила.

– Правда?

– Мосты сами в воздух не взлетают!

– Стало быть, живы мои орлы?

Майор предложил капитану папиросу из своего серебряного портсигара.

– Угощайся. Подарок из Грузии.

Разумов папиросу взял, но закуривать не спешил.

– Значит, мои орлы живы! Спасибо вам, сынки, меня, старика, не опозорили. Спасибо!

И уже не скрывая радости, он сказал:

– Майор, вы не представляете, до чего это хорошие ребята! Сын мой тоже с ними.

– Сын? – постарался удивиться майор. – Почему же вы мне об этом раньше не говорили?

Капитан засмеялся и стал объяснять. Но, заметив добрую улыбку майора, осёкся. Не оставалось никакого сомнения – Чачуа давно обо всём знает. Стушевавшись, Разумов промолвил:

– Огонёк найдётся?

Майор протянул зажигалку. Разумов затянулся папиросой.

– Ну, всего хорошего, счастливый папаша! Я вам, чёрт возьми, завидую. После войны приезжайте ко мне в Кутаиси с сыном в гости.

– Обязательно приедем. До свидания.

Минёры лейтенанта Каурова сидели в тёмном бору на поваленных деревьях. Лица их были суровые, сосредоточенные. Весть о Саше беспокоила их больше, чем что-либо другое.

– Как это ты, Мубаракшин, в трудную минуту смог товарища бросить?! Разве солдаты так поступают? Сам погибай, а товарища выручай! А ты… – говорил Чиж, размахивая руками.

– Кто друга забывает, тот больше не человек, – сверкнув чёрными глазами, сказал Измаилджан.

– Всю роту, весь полк опозорил!

Оборванный, с всклокоченными волосами и кровавым подтёком на щеке, Джигангир стоял молча, понуря голову. Вот, подняв глаза, он обвёл товарищей медленным взглядом. Ни тени сочувствия на лицах тех, кто раньше был готов отдать за него жизнь.

– Я же не бросал его, – тихо произнёс Джигангир.

– Расскажи правду! – приказал Опанас.

Джигангир встрепенулся. Лицо оживилось. Он теперь понял, как жесток, неумолим суд чести. Нет, нельзя погибать нелепой смертью, приняв на себя такое тяжкое обвинение.

– И вы мне не верите, товарищ старшина? – спросил Джигангир. – Да, я потерял ваше доверие. Но я не виноват. Я хотел его спасти и не смог, не сумел…

– Говори, говори, – сказал молчавший до сих пор Кауров.

Джигангир быстро повернулся к нему. В какое-то мгновенье их взгляды встретились. Глаза Каурова говорили: «Я верю тебе».

По мере того, как Джигангир рассказывал, мрачные лица товарищей постепенно светлели. Первым к нему подсел Измаилджан, подвинулся ближе Чиж. Только Опанас сидел по-прежнему хмурый, покручивая усы.

– По-моему, – Кауров обвёл всех взглядом, – Джигангир не спасался бегством, он в самом деле пытался выручить друга.

– Верно! – в один голос сказали Измаилджан и Чиж.

Только Опанас не проронил ни слова.

Лейтенант поднялся с места.

– Я верю, он говорил от чистого сердца. Мы его оставим в своих рядах. Старшина Грай!

Старшина поднялся.

– Дайте мне автомат Лунова.

Опанас протянул оружие.

– Встать! – скомандовал Кауров. С автоматом в вытянутых руках он подошёл к Джигангиру.

– Вот тебе автомат героя. Бери и будь в бою таким же смелым, как Лунов. Будь настоящим другом.

Прижимая автомат к груди, Джигангир взволнованно проговорил:

– Верьте мне. Я оправдаю ваше доверие. Буду таким же, как Аркаша.

Спустя полчаса, Кауров со своими бойцами пробирался в немецкий тыл для спасения Саши Володарова. Они пересекли железнодорожное полотно и двинулись дальше по обочине шоссе, прячась за кустами.

Шли довольно долго и, перейдя глубокий овраг, заметили в стороне пожилого немца, пасущего лошадей.

– Вот бы схватить. Он у нас живо язык развяжет, – проговорил Опанас.

Лейтенант, Измаилджан и Чиж легли за камнями и стали наблюдать. Грай и Джигангир незаметно подползли к немцу. Тот вёл себя спокойно, не оглядывался, видимо, ничего не подозревал. За высоким кустом Опанас выпрямился и, пробежав несколько шагов, одной рукой цепко схватил немца за горло, другой – выбил его автомат.

Поняв, в чьи руки попал, немец закрутился, завизжал. Пришлось засунуть ему в рот кляп.

Фрица подвели к лейтенанту. Немец замахал руками, что-то объясняя. Кляп вынули, и он заговорил:

– Я колбасник. Я… О, не убивайте ради бога. Я… я всё расскажу. Только не убивайте. Я не фашист. Я…

Немец бухнулся на колени и стал судорожно извиваться, моля о пощаде:

– О-о-о, не убивайте!

– Далеко ли до Валзамы?

– А? Нет, недалеко, господин офицер.

– Говори точнее.

– А? Точнее? Два километра.

– Врёшь!

– А? Не вру, господин офицер, один километр.

– Далеко ли до переднего края?

– А? Далеко? Семьдесят-восемьдесят километров, господин офицер.

– Где ваши разведчики?

– Разведчики? Э… э… Штурмфюрер Густав Ланге. Знаю, знаю.

– Где он находится?

– Что? Где? Показать?

– Нет, не нужно показывать, рассказывай.

«Эх, какой трус! – думал Джигангир, отвернувшись от пленного. – Я тоже был в плену, но не просил пощады у врага, как этот жалкий колбасник».

Следовало бы его прикончить тут же на месте. Шутка ли, таскаться с ним во вражеском тылу! Однако Кауров решил взять немца с собой.

Пленный не соврал. Вскоре минёры заметили впереди землянки и деревянные домики.

– Что это, Валзама?

– Да-да, Валзама. Предместье Валзамы, – прошептал немец еле слышно. От грозного взгляда Каурова он весь сжался.

Минёры залегли и стали наблюдать. Улица была пуста. Недалеко от крайней избы возвышался дом с железной крышей. Если верить немцу, в нём располагаются разведчики. Метрах в двухстах от дома виднелась землянка. У входа стоял часовой. Немец говорит, что именно сюда приводят всех пленных. О Саше немец ничего не знал: он уже третий день пас коней.

Прошло минут десять. Дверь большого дома отворилась. Кто-то вышел на крыльцо, сел на мотоцикл и помчался по дороге.

Джигангир с первого же взгляда узнал мотоциклиста. Он хотел было сообщить минёрам поразительную новость, как вдруг дверь снова отворилась. Двое немцев кого-то вывели под руки и направились к землянке. Будто от электрического тока вздрогнули минёры.

– Саша, – прошептал Джигангир, рванувшись. Опанас еле удержал его.

Гитлеровцы втолкнули Сашу в землянку и, что-то наказав часовому, ушли. Опанас, Кауров и Джигангир залегли в канаве. Старшина кивком головы указал на машину с закрытым кузовом, замаскированную под елями.

Кауров пристальным взглядом посмотрел вокруг и приказал:

– Опанас, Джигангир! Вы нападёте на часового с того дальнего угла и бесшумно прикончите его. Чиж проберётся к дороге и будет прикрывать нас. Измаил, охраняешь колбасника. Я посмотрю машину, и, если годится…

Выждали ещё несколько минут. Всё было тихо. Кауров махнул рукой – пора действовать. Чиж навёл свой автомат на дверь дома. Опанас и Джигангир подползли к землянке.

Часовой почувствовал опасность лишь в самое последнее мгновенье. Удар финкой – и он свалился, как мешок, к ногам Джигангира. Опанас автоматом сбил замок и вошёл в землянку.

– Сашко! – позвал он тихо. – Сашко!

Саша застонал. Грай бросился к нему и на руках вынес из землянки. Тем временем Измаилджан привёл сюда немца-колбасника. Руки его были связаны, во рту кляп. Пленника загнали в землянку, на дверь повесили замок.

Саша от дневного света разжал веки и узнал склонившегося над ним Джигангира.

– Джигангир! Друг…

– Скорей, скорей, – торопил Кауров, – машина исправна.

Машина тронулась с места и завернула к шоссе. Кауров, высунувшись, посмотрел назад. Улица была пуста.

Впереди показался шлагбаум. Что делать? Вылезти из машины нельзя, это вызовет у немцев подозрение. Кауров пошёл на риск: как только глаз стал различать полоски на шлагбауме, включил сирену. Конечно, если остановят, начнётся заваруха.

Часовые, к счастью, хорошо знали эту чёрную закрытую машину и постарались заранее поднять шлагбаум. Машина пронеслась на полном ходу.

– Ауфвидерзейн! – помахал рукой Чиж, когда немцы остались позади.

Отъехав порядком, минёры остановились на краю глубокого оврага и столкнули машину вниз, а сами скрылись в лесу. Первым делом нужно было соорудить носилки для Саши. Ему становилось всё хуже и хуже. Не приходя в себя, он продолжал стонать и бредить. Плечо распухло, рана гноилась. Может быть заражение крови.

Когда Саше обмыли лицо студёной ключевой водой, он, наконец, открыв глаза, прошептал:

– Где я?

– У своих, – ответили все в один голос.

Лейтенант подошёл к его изголовью:

– Саша, как ты себя чувствуешь?

Но ответа не последовало. Он опять впал в забытьё.

– Плохи дела у хлопца, – промолвил Опанас. – Надо торопиться!

Послышался гул самолётов. Минёры разом вскочили, а зоркий Чиж раньше всех крикнул:

– Наши, наши! Звёздочки вижу!

Самолёты скрылись, но приятно было слышать гудение их моторов.

– Тронулись, – произнёс лейтенант.

Опанас и Измаилджан поддерживали носилки спереди, Джигангир и Чиж – сзади. Лейтенант был впереди, он выбирал дорогу.

Больше суток шли минёры, никто их не преследовал. Видимо, немцам было не до них. Как-то раз на привале Чиж изловчился и поймал куропатку. Лейтенант разрешил разжечь костёр, чтобы зажарить её. Обед показался удивительно вкусным. Сверившись по карте, лейтенант обрадовал всех приятной новостью:

– До Орлиной скалы рукой подать!

…На скалу взобрались с трудом и, осторожно опустив носилки на землю, сели отдохнуть.

На большом камне, понуря голову, сидит Джигангир и смотрит на свои сапоги: они начали уже разваливаться.

– Джигангир, а, Джигангир, – позвал Опанас, – ты на меня сердишься? Ведь мы тогда только что похоронили Аркадия… И ты меня будто обухом по голове ударил. Сомнение взяло. Не сердись, браток.

Джигангир подошёл к Опанасу.

– Дядя Опанас, не то вы говорите. Я не сержусь на вас и вашей доброты никогда не забуду.

– Спасибо… Спасибо, – сказал Опанас, закрывая глаза рукой.

Смуглое лицо Джигангира светилось радостью: он снова завоевал доверие Опанаса Грая, в него верят товарищи.

Старшина, вынув из нагрудного кармана пилотку, протянул её Джигангиру:

– Надень, сынку!

– Пилотка! Моя пилотка! – удивился Джигангир. – Где вы её взяли, дядя Опанас?

– Нашёл на каменной гряде.

– Нашёл… – Джигангир вдруг вспомнил о записке и решил разыскать её, но берёсты не обнаружил.

– Дядя Опанас. Моё письмо исчезло, – сообщил он, возвратясь.

– Наверно, забыл, где положил.

– Хорошо помню. Нет записки.

На поиски отправились вдвоём.

– Вот здесь положил и придавил камнем, – сказал Джигангир.

– Так-так, значит, кто-то здесь побывал.

Опанас выпрямился и, расправив плечи, посмотрел в небо. Солнце стояло невысоко.

«Сколько же сейчас времени?» – загадал Опанас и вынул часы. Два часа и две минуты. Но день или ночь?

К ним подошёл лейтенант и протянул Опанасу пуговицу со звёздочкой.

– В другое время я дал бы нагоняй такому неряхе. Но сейчас мне эта пуговка дороже всего. Здесь побывали наши! Твоя записка, Мубаракшин, сейчас, видимо, у капитана Разумова. Значит, наступление началось!