Полевой госпиталь размещался в трёх просторных двухэтажных домах. Раненые занимали два из них; в третьем, поменьше, помещались врачи, сёстры и канцелярия госпиталя. Санитарные автомашины и повозки, привозившие с переднего края раненых, останавливались перед одноэтажным флигельком. Здесь был приёмный покой. Санитары осторожно снимали раненых с машин и повозок и переносили их в приёмную.

Иногда машины приходили в госпиталь сильно помятые, с разбитыми стёклами. Нередко санитары уносили на носилках вместе с ранеными и шофёра.

На переднем крае бои с каждым днём ожесточались. По возрастающему притоку раненых можно было догадываться, насколько крупные силы сталкивались с обеих сторон. Все уголки приёмного покоя были заполнены ранеными. Одни тихо стонали, другие кричали в голос. Многие, намучившись, лежали безмолвно, с остановившимся, мутным, устремлённым в потолок взглядом. И не понять было – не то они не в силах закрыть глаза, не то боятся, что если веки их сомкнутся, то уж навсегда.

Первые дни пребывания в госпитале были особенно трудными для Газинура. Жизнерадостный, здоровый, не знавший дорогу в больницу, он был потрясён окружающей обстановкой. Газинур попал в госпиталь, ещё не пройдя через фронт. Муки раненых так жестоко бередили его сердце, что он готов был отдать им своё дыхание, всю свою кровь, если бы это могло спасти им жизнь. Но со временем Газинур стал понимать, что раненым неприятна эта жалость, что, даже будучи прикованы к койке, они жалеют об одном – что мало успели побить врага. И с каждым днём у санитара Гафиатуллина лишь усиливалось острое чувство стыда и неудовлетворённости оттого, что он, здоровый парень, всего лишь обслуживает людей, уже проливших свою кровь за родину.

Екатерина Павловна взяла Газинура к себе – она была начальником госпитальной аптеки. Обязанности Газинура были самые разнообразные. Прибывали медикаменты с базы – он бегом перетаскивал ящики на «склад» – в тёмный чулан – и там со всей осторожностью раскладывал лекарства по полкам. Он подметал полы, убирал мусор, помогал переносить раненых. Во дворе Газинур выкопал глубокую щель – убежище на случай воздушного налёта, перекрыл его прочным накатом из брёвен и камней. Бывал и за ездового. Но всего этого было мало для его неутомимой натуры. Он то и дело забегал спросить, нет ли ещё каких заданий.

Помощницы Екатерины Павловны, Галя и Нина, охотно поручали ему взвешивать на аптечных весах лекарства, растирать порошки, кипятить воду, мыть склянки в белом эмалированном тазу.

С появлением Газинура строгие своей тишиной, прохладные комнаты аптеки стали как-то уютнее и теплее: то он что-то напевает по-татарски либо по-русски, – а руки всё так же проворно делают своё дело, – то вдруг ввернёт забавное словечко.

Наслушавшись татарских песен, Нина попросила Газинура научить её говорить по-татарски. Коверкая ударения, девушка добросовестно повторяла за Газинуром пять татарских слов: «Газинур, шадрам, мин сине яратам»[31]. Потом все от души смеялись, узнав, что это значит по-русски.

С Мисбахом, которого назначили в перевязочную, и с Газзаном, который целыми днями носил раненых, Газинур виделся редко. Служба у них была хлопотная и нелёгкая. Но стоило землякам встретиться – и сейчас же завязывался разговор о доме, о далёком родном колхозе. Что-то там нового, в их «Красногвардейце»? Теперь, наверное, и Ханафи-абы уже взяли в армию. Узнать бы, как справились с уборкой… Все трое уже отослали в деревню по два письма, но ответа пока не приходило.

Враг, должно быть, засёк местоположение госпиталя – начались непрерывные воздушные налёты. Уже дважды были пожары – сгорели дровяные сараи. Судя по рассказам раненых, положение на фронте было трудное. Наши отошли на новый рубеж. Орудийные залпы всё явственнее докатывались до госпиталя. Газинур с болью и нарастающей тревогой вглядывался в лица прибывающих с фронта раненых: он искал среди них товарищей, земляков, вместе с ним ехавших на фронт. Но пока никого здесь не встретил, и хотя знал, что на Карельском фронте не один госпиталь, не одно направление, всё же успокаивал себя: «Нет, не успели они ещё вступить в бой».

Однажды во дворе его остановил Мисбах.

– Нашего парня привезли, – сказал он огорчённо. – Сына исаковского ветфельдшера Григория Ивановича помнишь?

– Где? – спросил побледневший Газинур, и перед его глазами встал сухонький хлопотливый старичок. «Бедняга, и не знает ещё ничего… единственный ведь сын…»

– В первый корпус отнесли. Оперировали. Руку ему оторвало… Состояние тяжёлое…

Газинур в белом халате сидит у изголовья раненого. Какие у него тёмные круги под глазами! Губы почернели… Давно ли они покидали родные места, вместе, в одном эшелоне, ехали на фронт… Газинур до сих пор ещё и не нюхал передовой, а он уже получил боевое крещение и вот лежит теперь раненый. Газинур не знал, с чего начать разговор. Спросить, как земляк себя чувствует? Не нужно ли табаку? А может, тайком от врача и сестры принести ему «голубиного молока»? Газинур обстряпает это в мгновение ока. Но разве это самое важное? Спросить, как там, на фронте? А если земляк скажет: «А почему ты сам-то здесь торчишь? Уж не думаешь ли, молодчик, отсидеться за чужой спиной?»

Но исаковский парень был далёк от таких мыслей. Наоборот, служащие госпиталя вызывали у него лишь чувство уважения и благодарности. Газинур же был ещё вдобавок и земляк. Раненый сам заговорил о фронте.

– Ты, верно, помнишь гармониста в эшелоне, у него ещё два ордена… – сказал он, подложив здоровую руку под голову. – Забирова, нашего бригадира МТС? Вот, понимаешь, геройский парень! Он был нашим помкомвзвода. Но мы называли его по-старому – бригадиром. Да… Сидим мы в окопе. Вдруг финские танки. Прямо на нас идут… Земля дрожит… За танками ползут финские автоматчики… Наши орудия и пэтээровцы по танкам. Подожгли один… ещё… А остальные прут и прут. Кажется, сейчас вот сомнут нас… Волосы у меня дыбом встали, парень. Наши орудия уже перестали стрелять – танки у самых окопов, того и гляди, снаряд угодит в своих. Тут – мы и глазом не успели моргнуть – наш помкомвзвода, бригадир-то, взял в руки по гранате, вылез из окопа и пополз навстречу головному танку. Мы не сразу даже поняли, что к чему. Танк был в считанных шагах, когда бригадир поднялся и метнул гранату. Прямо в башню! Танк взревел, но не остановился. Мы думаем: сейчас помкомвзвода метнёт другую. Смотрим – нет! Встал бригадир, сам шатается, прижал левой рукой гранату к груди – и к танку, а правая рука, видать, поранена, висит, как плеть. Рота так и замерла, даже стрельбу прекратила. На смерть идёт человек!.. Ещё четыре-пять шагов – и танк раздавит его и сам взорвётся. Ну, тут выстрелил один наш пэтээровец – и танк сразу стоп…

– А бригадир-то жив? – едва выговорил Газинур, у него перехватило дыхание.

– Здесь… Нас в одной машине привезли… Эх, родной, знал бы ты, что там делается! Лес горит… Земля горит… Фронт, словно сито веялки, туда-сюда: то они лезут в атаку, то мы контратакуем…

– Словно сито веялки, говоришь? – повторил за ним Газинур.

– Ну да. Окопы по нескольку раз переходят из рук в руки.

Это неожиданное сравнение напомнило Газинуру, как радовался он новой веялке, как позже сгорела она от удара молнии, как он плакал, стоя перед её металлическим остовом, как Гали-абзы спросил его: «Сожгли, говоришь, новую веялку, Газинур?» Всё это с быстротой молнии пронеслось в голове Газинура, и он тягостно вздохнул. Сном кажется мирная их жизнь в далёком «Красногвардейце»…

Расспрашивая о земляках, Газинур спросил раненого о Салиме Салманове.

– Не попадался тебе? Из нашего колхоза… Его эшелон шёл следом за нашим.

– Какой это Салманов?

– Да наш бывший ветфельдшер. Григорий Иванович его знает.

– Нет, не довелось. Там, брат, иной раз такое творится, что и встретишь – не узнаешь.

Газинур оставил земляку папирос и, пообещав прийти ещё, пошёл разыскивать Исхака Забирова. Но ему так и не удалось увидеть его: бригадира уже отвезли на станцию…