И всё же однажды, придя с работы, Газинур увидел, что койка Газзана опустела. Газинур очень огорчился. Одетый бросился на постель, закинул руки за голову и долго лежал так, уставившись в одну точку. Правда, утром, когда расходились на работу, Газзан, по старому татарскому обычаю, долго жал обеими руками землякам руки, обещал сообщить, куда и как он устроится. Но Газинур ещё надеялся – одумается, не уйдёт земляк, не лягнул же его в самом деле жеребёнок в голову, чтобы решиться на такое… Теперь поздно. Газзан уехал.

К Газинуру подсел Володя Бушуев.

– Грустишь? – голубые Володины глаза глядели сочувственно, по-родственному. – Сбежал всё же земляк-то?

– Сбежал, – сказал Газинур, не отводя глаз от невидимой точки на потолке. – На поиски тёплого местечка пустился. Позор!

Газинур рывком поднялся и сел.

– Если бы ты знал, товарищ Володя, как он этим своим уходом меня обидел! – Он приложил к груди свою большую, вспухшую, покрасневшую от ветров и морозов руку. – Словно ножом пырнул. Эх! А ещё из нашего колхоза, из «Красногвардейца»… Кажется, легче было бы, если бы он побил меня. Как показаться теперь на глаза Павлу Ивановичу?!

– Не горюй, Газинур, – Володя мягко положил руку ему на плечо. – Газзана теперь ты всё равно не вернёшь. Давай лучше подумаем, как бы нам поразумнее проводить свободные вечера. Ты знаешь, что я уже второй год на заочном отделении лесного техникума? И тебе, Газинур, надо бы взяться за учёбу. У тебя пойдёт!

Газинур заметно оживился.

– Я бы, Володя, хотел учиться на монтёра… или на слесаря, – сказал он мечтательно. – Думаем строить в колхозе электростанцию. – Перед глазами Газинура встала Гюлляр. – Мы уж и место для неё наметили, – добавил он, улыбаясь.

– Очень хорошо. У меня есть друг… Мишу Степанова знаешь?

Газинур кивнул головой.

– Замечательный электрик. Он тебя научит всем тонкостям своего ремесла. И ещё, Газинур, не мешало бы тебе поучиться русскому языку. Говоря откровенно, ты здорово коверкаешь русский язык, ну прямо что трактор-лесовоз сучья. Скоро приедет Катя, дочь Павла Ивановича. Она у нас ведёт кружок для малограмотных. Вот и будешь с нею заниматься.

– А где она сейчас?

– Она в городе, сдаёт экзамены, учится на врача.

Когда начались регулярные занятия, у Газинура не оставалось ни одного свободного вечера. То беги к Карпу Васильевичу на «лесные занятия» – так называл он техминимум, – то к Мише Степанову – изучать электродело, то в красный уголок, к Кате, – учиться русскому языку, то на кружок политграмоты. Но особенно нетерпеливо ждал он Катиных занятий. Эта молоденькая русская девушка с пышными, как облачко, волосами, с чуть печальным взглядом светло-карих глаз, когда была серьёзна, и с лукавыми ямочками на щеках, когда улыбалась, с необычайным терпением занималась с ними русским языком, а из-за Газинура иногда даже оставалась на час-два лишних. У Газинура был довольно богатый запас русских слов, умел он и фразу составить, но сильно путал ударения и роды. Топор, пила, дерево – всё у него получалось на татарский лад, одного, мужского рода. Катя настойчиво добивалась от него, чтобы он, разговаривая по-русски, забывал на время о татарском. Подметив любовь Газинура к песне, Катя стала задавать ему учить их наизусть. Иногда после занятий пела с ним русские песни – так он легче привыкал правильно произносить слова. Каждый раз она его спрашивала:

– Ну, Газинур, какую выучил сегодня песню?

– Песня – не урок, это мы сколько угодно можем, товарищ Катя. – И Газинур запел:

Катя слегка зарумянилась – это была любимая песня Володи Бушуева.

подхватила Катя своим высоким голосом.

Припев они спели в два голоса:

Как-то после занятий, по дороге в барак, Катя спросила у Газинура:

– А как зовут твою любимую девушку, Газинур?

Ходко шагавший по морозцу Газинур взглянул на неё с удивлением.

– А откуда тебе известно, что у меня есть любимая?

– Разве у такого песельника, как ты, может не быть любимой девушки, Газинур? – улыбнулась Катя. – Верно, все девушки в колхозе были влюблены в тебя.

– Ой, нет! В «Красногвардейце» на этот счёт цена мне была невысокая, – Газинур покрепче зажал книгу под мышкой. – У нас все песельники. Вот гармонист – другое дело. К тем девчата липнут, как мухи к медовым сотам.

– Хитришь, верно, Газинур? Ну а всё же, как имя твоей любимой?

– Миннури.

– Миннури? Красивое имя. А что это значит по-русски?

Газинур не смог объяснить значения этого слова. Катя слегка пожурила его.

– Просто Миннури – и всё тут. А вот о прозвищах могу сказать: одно – «гюлэп чэчэге», значит – цветок шиповника, другое – «татлы торма» – сладкий редька.

– Сладкая, – поправила Катя и рассмеялась. – Как же это она у тебя – и колючая и сладкая вместе?

– Примерно так, – сказал Газинур с оттенком гордости, смешанной с грустью.

На воле уже вовсю гуляла уральская зима. В морозные ночи деревья так трещат, словно из ружей стреляют. В такие ночи волки подбираются ближе к посёлку, лишь к утру замолкает их вой, – они прячутся по глухим чащобам.

Голые ветви деревьев окутаны серебристым инеем. В холодном небе застыли звёзды. Медленно плывёт полная луна, заливая лес печальным бледным светом. В такие лунные ночи, если ещё и ветер повеет, лес кажется живым: вокруг ходят тени, слышатся непонятные звуки.

Газинур задержался на пороге барака, взглянул на луну. Она будто повисла между двух сосен. Может, и там, в родном «Красногвардейце», так же вот смотрит сейчас на луну его Миннури. Эх, Катя! Разбередила ты своими расспросами сердце Газинура. Далеко ты, Миннури, далеко, дорогая! Даже письма не доходят, хоть и говоришь, что пишешь через день.

Газинур не допускал и мысли, что в необъяснимом исчезновении писем участвует кто-то. Письма приходили в контору, оттуда их брал первый пришедший с участка человек и разносил по баракам. Если бы Газинур знал, что письма Миннури, как ни был длинен их путь, все до одного доходили до леспромхоза и уже здесь рвались на мелкие клочки и выбрасывались на ветер или в костёр, он попросту собственными руками рассчитался бы с виновником. Но Газинур ничего подобного не подозревал.

К Салиму он относился по-прежнему отчуждённо. В леспромхозе Газинуру стали заметнее другие недостатки Салима, которых он не подмечал раньше, в деревне. Салим любил выпить, поигрывал в карты, собирал разное барахло. Однажды, увидев на сундучке Салима новый, чуть не с лошадиную голову замок, Газинур задумался: «Что он может там прятать?» Раньше Салим открывал этот сундучок с наклеенными на крышке пёстрыми картинками, не таясь, при товарищах. Теперь он, прежде чем загреметь замком, опасливо озирался, нет ли кого поблизости. В эти минуты Салим был особенно неприятен Газинуру.

Ещё раз взглянув на полную луну, Газинур тоскливо вздохнул: «Эх, Миннури, Миннури!» – и распахнул дверь в барак.