Несколькими днями позже я и Вася вместе вышли из института. Он немного проводил меня. Разговор захватил нас обоих, и мы сели на скамейку в попавшемся на пути сквере. Был тёплый зимний вечер. Вокруг шумели дети, они лепили снежную бабу. Не только в весёлом шуме детворы, но и в самом воздухе, в трамвайных трезвонах, в гудке автомашин было предчувствие весенних песен.

Я рассказала Васе про болезнь Мин Ин и побранила его за то, что он не навестил больную.

– Ты напрасно меня бранишь, – сказал он, разминая в ладони влажный снежок, – я каждый день прихожу к их общежитию, только не решаюсь войти. Мин Ин говорила тебе о нашей размолвке?

– Она не может мне рассказать всё, Вася. Ты знаешь её характер. Но я знаю, что она тебя очень любит.

– Неправда это, она лжёт! – произнёс Вася.

Я видела, как налился кровью шрам на виске – след бакинской раны. Он со злостью бросил на землю комочек снега, который мял в руках. Комок рассыпался.

– Мне всё рассказал сам Чжан. Ещё в Шанхае они условились пожениться.

Не могу сказать, чтобы это неожиданное открытие поразило меня, но оно внесло некоторую ясность в отношения между Мин Ин и Чжан Шунем.

– Если предположить, что ты права и Мин Ин меня любит, так почему же она отказывается идти со мной в загс? – поставил новый вопрос Вася.

У меня на это был готовый ответ. Я вспомнила слова подруги об испытании временем и сказала об этом Васе, потом посоветовала ему не горячиться, не спешить, постараться лучше понять Мин Ин.

– Нет, не понимаю и понимать не хочу, – произнёс Вася резко. – Это игра. Детская выдумка! Я люблю прямоту, люблю говорить правду в глаза.

– Ну что ж, давай говорить правду. Например, об Аллочке, – сказала я, тоже начиная горячиться. – Думаешь, твой поворот к Аллочке не заставляет Мин Ин страдать? Думаешь, у неё нет никаких оснований сомневаться в тебе?

– Я тебе, Рамзия, уже однажды говорил об Аллочке, – произнёс Вася уже другим голосом. – Я и сейчас не изменил своё мнение, Аллочка пытается восстановить наши прежние отношения. Но вода, которая утекла, обратно не возвращается. Я об этом говорил и самой Аллочке… Но, Рамзия, неужели у девушек нет ни малейшей гордости? Почему они вешаются парням на шею?

– Вася! – воскликнула я, на этот раз рассердясь по-настоящему. – У тебя нет оснований так говорить про Аллочку. Ты можешь не отвечать ей взаимностью, но ты не имеешь права смеяться над её чувствами. Ты ведь не знаешь глубины её страданий. Для тебя лишь своя любовь – любовь, а любовь других – мусор. Нет, голубчик, ошибаешься! Гордости у девушек, слава богу, хватает! И ты в этом убедишься! Но ведь это не самое главное… Вася, послушай меня. В Баку я ещё не верила, что ты искренне любишь Мин Ин, но сейчас понимаю, что ты любишь Мин Ин больше, чем Аллочку. Поэтому я хочу помочь вам. Ты, Вася, зря сомневаешься в Мин Ин. Чтобы там ни говорил Чжан, для тебя Минаша готова на всё. Если хочешь, я тебе расскажу кое-что. Потому что Мин Ин сама об этом никогда тебе не расскажет.

И я рассказала Васе о событиях в ту грозовую ночь, когда его увезли в больницу. По мере того как я рассказывала, лицо Васи менялось. Оно будто светлело. Наконец, он своей мокрой рукой взял мою руку и произнёс:

– Ты, Рамзия, на многое открыла мне глаза. Я сейчас же…

– Нет, Вася, не спеши, – сказала я, сдерживая его пыл. – Ты подумай. Ведь, наверное, Мин Ин не зря говорит об испытании временем. Тише едешь, дальше будешь…

Да, вот так я и сказала. Правда, тогда это испытание временем я измеряла днями и неделями. Мне казалось, что на большее у влюблённых не хватит терпения. А Мин Ин, оказывается, имела в виду не дни и недели, а месяцы и годы. Я это, к сожалению, узнала позднее.

Дни всё шли своим чередом. Нам уже дали темы дипломных работ. Мы стали собирать материал, который можно было достать в Москве, и с большим нетерпением ждали преддипломной практики. Те, что провели обычную практику в Баку, Башкирии или Татарии, опять собирались ехать туда же. Мы с Мин Ин пришли к мысли, что было бы, пожалуй, лучше поехать на новое место, и, узнав, что нас наметили послать в Альметьевск, очень обрадовались.

За это время, насколько мне было известно, Вася Дубровин делал несколько попыток помириться с Мин Ин, но Мин Ин, видимо, полагала иначе, и всё оставалось по-прежнему. Однажды Вася мне даже пожаловался.

– Каменное, что ли, сердце у этой Мин Ин? – сказал он мне. – После разговора с тобой в сквере я поверил, что она меня любит, но теперь я снова в сомнении…

– Ты не оценил её, когда она была мягкой, как воск, а теперь называешь каменной. Вот, увидел теперь девичью гордость? – спросила я, вспомнив слова Васи в сквере.

Дубровин ничего не ответил. Так мы с ним и расстались. А с Мин Ин мы по-прежнему часто встречались, по-прежнему проводили вместе свободное время. Меня, правда, тревожило одно обстоятельство – теперь Мин Ин не так охотно делилась со мной своими переживаниями. Будто она наложила замок на своё сердце и запретила туда вход не только посторонним, но и самой себе. Если я заводила разговор на эту тему, она отделывалась коротким ответом: «Время покажет!» Но прошло уже столько времени, что упоминание ещё о каком-то времени мне казалось непонятным. По правде говоря, это затянувшееся испытание меня начало пугать. Как можно так долго ждать? Какую для этого нужно иметь выдержку, волю и сердце? Нет, лично я не смогла бы так долго ждать, наверняка что-нибудь предприняла бы…

Бывали такие минуты: Мин Ин сидит со мной, вдруг делается печальной и начинает жаловаться на охватившую её тоску. Я понимала, что в то время как она сидела со мной, душа её витала совершенно в другом месте. Я поднималась с места:

– Минаша, ты не обижайся на меня, но мне надо пойти по делу, – говорила я.

Покидая Мин Ин, я замечала в её глазах радость. Это удивляло и обижало меня.

Я вспоминала Баку и ту ночь, когда Мин Ин, разбудив меня, призналась, что любит Васю. Тогда она от меня ничего не скрывала. А сейчас она не такая. Может быть, я сама виновата в этом? Как понять всё это? Наверно, для того, чтобы понять любовь других, надо самой влюбиться. Не знаю…