В шесть часов утра по радио звучит азербайджанский гимн. Музыка гимна очень мелодична, – мне кажется, я запомню её навсегда. Куда бы ни закинула меня судьба, эта мелодия всегда напомнит мне неповторимые дни юности… Напомнит мне она и о глубокой моей привязанности к подруге, к Мин Ин… Ибо здесь, в Баку, у моря, наша дружба обрела силу и глубину, здесь я стала больше понимать и любить свою подругу.

После гимна начинается передача гимнастических упражнений. Передача ведётся на азербайджанском языке. Мы её уже не слушаем. Накидываем халатики, хватаем полотенца и бегом к морю!

Что за удовольствие купаться в прохладной по-утреннему воде! Будь я постарше, я сказала бы, что после такого купания молодеешь лет на десять. Прибывают силы, тело становится лёгким, сердце так и прыгает в груди!

Потом мы наскоро завтракаем в буфете; приезжает «экспресс» Мирзы и развозит нас по буровым.

Теперь мы здесь уже не гости: вникаем в работу, каждый имеет своё дело, не боимся испачкаться в мазуте. Всё, что можно было испачкать – платья, платки, шляпы, – давно уже в масляных пятнах. Мы не обращаем на это внимания. Пустяки!

Есть вещи позначительнее. Не знаю, как выразиться, чтоб это не прозвучало высокопарно. Впрочем, скажу как думаю. Я влюбилась в труд нефтяника, в его красоту, вдохновение. Мне нравятся бурильщики, помбуры, верховые. Они одеты в неуклюжие брезентовые куртки, обуты в тяжёлые резиновые сапоги, на головах у них грязные шляпы. Но они мне нравятся, ибо нефтяником не будет работать лентяй, трус или белоручка. Эта работа тяжела и опасна. Здесь нужны люди смелые, осторожные, уверенные в себе и умеющие мечтать. А такие люди всегда вызывают уважение и, если твоё сердце не обросло мхом, ты не останешься к ним равнодушным.

Я счастлива, что моя душа приняла эту работу без брезгливости. Ведь по-настоящему я не знала прежде этой работы, как, впрочем, не знала и себя…

Когда работа по душе, это – счастье. Это не я сказала. У меня нет ни опыта, ни права говорить так. Мне сказал эти слова Музаффар-уста – Музаффар-мастер – человек, всю жизнь проработавший на буровой, знающий цену словам и понимающий их смысл.

Этот герой труда, с сединой в бороде и густых бровях, не раз, похлопывая меня по спине, говорил:

– Дочка, полюби нашу работу. Любимый труд не бывает в тягость, он – всегда праздник.

Каждый студент, приехавший на практику, должен пройти все ступени службы на буровой, начиная от обязанностей буррабочего до обязанностей помбурильщика и мастера. Он должен научиться готовить глинистый раствор, управлять машинами, разбираться в геологических нарядах…

Вначале я трусила: высокая, как башня, вышка дрожит до самого основания, ротор воет с такой силой, что хочется заткнуть уши, люди кричат друг на друга, верховой сидит где-то на небесах и, кажется, вот-вот свалится…

Парни, работающие на буровой, сочувствовали мне, но их сочувствие лишь обижало меня, и я старалась ни в чём от них не отставать. Готовила глинистый раствор вместе с ними, таскала трубы, бегала на насосную станцию. Правда, руки у меня болели так, что ночью я не могла уснуть из-за боли. И очень мучило меня солнце. Оказывается, солнце приятно только когда загораешь на пляже, но когда оно печёт во время работы – проклянёшь всё на свете. Сохнет язык, мозг от жары готов расплавиться…

Солнце здесь начинает палить в восемь-девять утра, к полудню уже совершенно нечем дышать, исходишь потом, думаешь только о питье. Но чем больше пьёшь, тем больше потеешь, а от этого ещё больше обессиливаешь. Однажды к желобам, у которых работала я, подошёл Арон, молодой армянин, наш верховой.

– Рамзия! – сказал он. – Полезем наверх, здесь ад, а там – рай!

Я улыбнулась и отказалась. Мне очень хотелось забраться туда, но я боялась. Ещё никто из наших студенток не взбирался на вышку.

– Рамзия! – сверкая улыбкой и чёрными, как сливы, большими глазами, настаивал Арон. – Всё равно придётся ведь забраться туда. Айда! Полезем! Ей-богу, там в тысячу раз лучше, чем здесь в грязи. Вся округа как на ладони…

– Боюсь, голова закружится. Я никогда не подымалась так высоко, – призналась я.

– И на деревья не лазила?

– Разорять вороньи гнезда? У нас этим занимаются только мальчишки. Разорят гнездо и кидаются друг в друга яйцами. Вот так…

Я бросила в него кусочек глины. Но Арон успел нагнуться, и глина попала в помбура Колосова. Он погрозил мне пальцем, а Арон захохотал. Тут подошёл к нам Музаффар-уста. Он, заложив руки за спину, постоял некоторое время, молча наблюдая за нами, потом сказал Арону:

– Ты, парень, не мешай Рамзие. Пока она разговаривала с тобой, её желоба почти переполнились.

Услышав лёгкий выговор мастера, я зарделась словно пламя и поспешно принялась за работу.

– Не так, – остановил меня Музаффар-уста. – Арон, покажи ей, как надо работать.

Пока Арон показывал мне приёмы работы, мастер не отходил. Тут Арон, не знаю, по ошибке или нарочно, брызнул на меня глинистым раствором. Я вскрикнула и отвернулась.

– Ах ты, непутёвый! – выругал старик Арона, а мне мягко сказал: – Поди, умойся!

– Уста! – обратился Арон к мастеру, когда я вернулась к ним. – Рамзие хочется поработать верховым. Разрешите.

Это было похуже, чем брызнуть в лицо раствором! Я очень испугалась и гневно взглянула на Арона, а он, заметив это, захохотал. Музаффар-уста улыбнулся в усы.

– Рамзия, а может, в самом деле попробуешь? В годы войны у меня на буровой работала одна девушка. Если Арон умрёт и вновь воскреснет, всё равно ему не стать таким верховым, каким была она.

После этого мне не оставалось ничего другого, как только согласиться.

Я взглянула на Арона и проговорила:

– Уста! Я согласна. Но сможет ли этот парень научить меня чему-нибудь?

На этот раз мастер громко захохотал и хлопнул Арона по плечу.

– Ну, браток Арон, здорово она тебя отбрила. Но ты будь джигитом, не поддавайся девушкам. Поднимись с Рамзиёй на вышку и покажи, что ты за молодец!

Он было отошёл от нас, но тут же вернулся и добавил:

– Нынче уж поздно. Завтра с утра подыметесь.

Когда мастер ушёл, я нарочно ударила лопатой по раствору. Брызги полетели во все стороны. Арон соскочил с места и, размазывая по лицу жидкость, закричал:

– О, злая девчонка!

– Я тебя ещё и с вышки столкну! – пообещала я.

Арон улыбнулся и низко поклонился мне.

– Для меня будет счастьем принять смерть от твоих рук.

– Тогда завтра с утра читай молитвы и приходи сюда, простившись со своими родными…

Ночью я не могла уснуть, а когда наконец уснула, мне снилось, будто я взбираюсь на вышку, падаю и снова карабкаюсь наверх. А утром, когда я пришла на буровую, я была так бледна, что Музаффар-уста забеспокоился, не заболела ли я.

Верховой ночной смены ещё не спустился с вышки. Я смотрела на него. Вот он крючком подцепил трубу, поднимавшуюся снизу, и махнул рукой. Движение трубы приостановилось…

Арон, подмигивая мне, кивнул на вышку.

Я, стараясь не выдать своего страха, кивнула в ответ. Арон улыбнулся.

– Я пришёл, простившись с родными, – пошутил он. – А ты попрощалась с подругами?

Противный, он вроде чувствует, что страх сжимает моё сердце. Мне даже кажется, что за ночь вышка стала ещё выше.

Арон полез наверх первым. Немного спустя Музаффар-уста подал знак мне. Он сделал это просто, точно так же, как ежедневно подавал знаки рабочим. И от этого стало легче. «Чего бояться? Это же обычное дело!» – подумалось мне.

Я полезла по узкой и крутой лестнице. Остановилась. Перевела дух. Снизу за мной, вероятно, следили. Впрочем, не знаю точно, – сама я вниз смотреть боялась. У меня стали дрожать колени. Вышка ходила ходуном, вот-вот повалится. Очень захотелось спуститься вниз. Я едва удержалась, чтоб не повернуть обратно. Разозлилась, стиснула зубы и полезла выше. Запыхалась, остановилась, передохнула и снова вверх. И только когда оказалась в «люльке», облегчённо вздохнула.

Арон с ходу стал мне повторять про обязанности верхового.

– Погоди немного, – взмолилась я. – Дай человеку передохнуть.

– Времени в обрез, прохлаждаться некогда. Видишь, внизу мастер жестикулирует: поторапливайтесь, дескать…

А меня уже охватило чувство высоты. На душе вдруг стало легко, вольно. Хотелось смеяться, смеяться… Вокруг было так светло, словно взошло ещё одно солнце.

– Арон! – воскликнула я. – Здесь, оказывается, действительно рай!

Я не могла оторвать глаз от далёких горизонтов.

– Ладно! – холодно заметил Арон. – Стихи будут после работы… Вот, смотри, как я стану зацеплять крючком трубу, чтобы завести в элеватор. Тут нужна осторожность, зевать не приходится: сорвётся труба – это тебе не раствором обрызгаться…

«Люлька», на которой мы стояли, содрогнулась. У меня ёкнуло внутри, там будто что-то оборвалось.

– Не бойся! – успокоил меня Арон.

Стальной трос уже поднимал вторую трубу. Арон подцепил её крюком, направляя в скважину.

Прошло немало времени, прежде чем я стала понимать, как надо подцеплять трубу. Это оказалось нелёгким для меня делом. Не хватало сноровки, ловкости. Оттого, что приходилось всё время наклоняться, разболелась голова. Перед глазами всё время скользили трубы: вверх-вниз, вверх-вниз…

Внезапно канат остановился.

– Шабаш! – произнёс Арон. – Вот теперь можно читать стихи!

Он взглянул на меня и громко расхохотался. Оказывается, я вся была перепачкана мазутом. Во время работы он этого не замечал.

– Ну как? Будешь меня сталкивать вниз? – спросил Арон. – А то – пожалуйста… Я готов.

– Ладно уж, на первый раз прощаю, – смеясь, ответила я.

Домой я возвращалась в страшно возбуждённом состоянии, и всем знакомым, которые попадались по пути, взахлёб рассказывала, как я сегодня работала верховым. К морю, смыть грязь, я бежала приплясывая.