Когда была жива Сылу, они жили в соседнем с Зелёным Берегом, таком же маленьком городке, занимали довольно удобную, просторную комнату. Агзам работал в школе, заведующим учебной частью. Вскоре после гибели Сылу Агзам покинул этот городок, ему было очень тяжело там, где каждый шаг напоминал о Сылу. Ни начальство, ни сослуживцы не отговаривали его от переезда, только просили об одном: «Если захочешь вернуться – пожалуйста, мы всегда рады принять тебя».

Но вернуться он уже не смог. Даже на новом месте, в Зелёном Береге, некоторое время ходил сам не свой. Однако время всё же брало своё. А после знакомства с Гаухар он заметно воспрял духом. Но это случилось не сразу.

Агзам осторожно, стараясь держаться в тени, наблюдал за молодой женщиной. Да, Гаухар, бесспорно, красива, однако не столь уж божественно, как рисовал её Билал. В первое время у Агзама даже появилось желание как-то помочь Билалу в его безответной влюблённости. Он даже написал ему письмо в Ленинград, – дескать, Гаухар здесь, может быть, у тебя ещё не всё потеряно. Шангараев ответил телеграммой: «С открытием навигации еду в Зелёный Берег».

В те дни ещё бушевали зимние вьюги. А к весне и сам Агзам стал смотреть на Гаухар какими-то другими глазами. Теперь он искал встреч с ней, а встретясь, прохаживался с молодой учительницей то по улицам городка, то по берегу Камы. Странно, – словно не замечая, что это сердит Гаухар, он часто заговаривал с ней о Билале и каждый раз хорошо отзывался о нём. Он всё ещё как бы «хлопотал» за Шангараева, думал: «Гаухар поупрямится, наконец оценит настойчивые ухаживания и преданность Билала, ведь он завидный парень, способный инженер, довольно хорош собой. Гаухар ожидала бы жизнь в Ленинграде».

Но вот окончательно отвергнутый Билал исчез с горизонта. Агзам не раз клял себя за слепоту, за то, что ему взбрела в голову благородная блажь – помочь безнадёжно влюблённому Билалу, тогда как помочь ему было невозможно.

Теперь Гаухар отправилась на пароходе в туристическое путешествие. Ей предстоят две остановки в Казани. Одна из них, первая, довольно продолжительная. Жестокие сомнения начали одолевать Ибрагимова. А что, если Гаухар встретит там бывшего мужа и вернётся к нему? Не будь у неё такого намерения она, возможно, не отвергла бы Билала Шангараева… Много всяких беспокойных мыслей теснилось в голове Агзама.

Он вернулся из пионерского лагеря всё ещё отягощённый сомнениями. Едва вошёл в квартиру, соседи вручили ему телеграмму. Агзам ждал её с трепетом, а получив, боялся развернуть. Казалось, что Вильдан сообщит ужасную весть: «Гаухар осталась в Казани». Наконец, отважившись, прочитал и вздохнул облегчённо. «Все благополучно выехали из Казани. Никаких перемен. Вильдан», – гласила телеграмма. По уговору с Вильданом слова «никаких перемен» означали, что Гаухар не осталась в Казани.

Он взял со стола увеличенную фотографию, врезанную в рамку, долго смотрел на мягко улыбающееся лицо Гаухар. Нет причин упрекать фотографа, портрет получился отличный.

Разглядывая портрет и словно не видя его, Агзам сидел в молчаливой задумчивости. Нечаянно бросил взгляд на часы. Ба, начало восьмого! И вдруг ему захотелось есть. Перекусил всухомятку, запер двери и вышел на улицу.

Пали сумерки. Было тепло и безветренно. Агзам проходил по улицам и переулкам, не обращая внимания ни на встречных прохожих, ни на вечеряющих на скамейках жильцов того или иного дома. Он шёл к своей цели.

Вот и домик тётушки Забиры. Ибрагимов ещё издали увидел хозяйку. Она сидела у калитки, держа в руках какой-то журнал, – это Гаухар приохотила её к чтению. Он поздоровался и, не ожидая приглашения, сел рядом на скамейку.

– Вот, получила журнал «Азат хатын»[9], – с важностью сказала тётушка Забира. – Раньше только картинки смотрела, если книга или журнал случайно попадали мне в руки. Теперь своим обзавелась: это Гаухар мне выписала. Жду не дождусь, когда принесут. Интересные статейки бывают и стишки тоже.

– Значит, к свету тянетесь, тётушка Забира?

– И не говори, Агзаметдин! Так тянусь, что ради сознательности готова помереть на месте. А если без шуток сказать, так ведь в свободное время лучше читать, чем бездельничать.

– Ну, только от нечего делать не ждут с нетерпением журнала. Наверно, читаете потому, что нравится.

– А я о чём толкую! Кабы не нравилось, разве стала бы попусту глаза портить… Ну да ладно, нет ли весточки от Гаухар?

– А я к вам зашёл узнать, нет ли чего.

– С дороги пришла всего одна открытка. Я думала, она написала тебе длинное письмо.

– С какой стати она будет писать мне длинные письма, тётушка Забира? Кто я ей?

– Ты, конечно, никто ей, а всё же почему бы и не написать тебе? На пароходе нечего делать. Мне же вот написала… Зайдём, что ли, почитаешь открытку?

– Можно зайти. – Он огляделся. – Такая тишина у вас, кругом зелень. Право, в летние месяцы никуда не хочется уезжать из Зелёного Берега.

– Ты ведь, кажется, собирался на отдых в тёплые края?

– Собирался, да вот не знаю – ехать ли? Не первый день думаю об этом, тётушка Забира.

– Смотри, тебе видней. Зимой ты ведь не получишь отпуск. Молодому человеку надо поездить, повидать вольный свет. Если не выглянешь из своей конуры, так и не узнаешь, сколь велик мир. В книгах да кино такого не увидишь.

– Это верно, да как-то лень подниматься.

– Не говори ерунду, Агзам. Лентяев и без тебя много.

– Ой, тётушка Забира, с вами, оказывается, надо держать ухо востро.

– Это уж как знаешь. Человек ты учёный.

– Не очень-то много я знаю. Вот нынче выходной день. Встал пораньше – и не знаю, что делать. Какая-то тоска одолела. Ну, и отправился в пионерский лагерь. Вот где по-настоящему хорошо! Видел там учеников Гаухар. Один мальчик, по имени Акназар, оказывается, спас чуть не утонувшего товарища.

– Вон как! А всё болтали – хулиган, хулиган. Я и сама, грешным делом, ворчала на него… Вчера видела мать этого Акназара. У неё изо рта яд брызжет: «Гаухар, слышь, взялась погубить моего сына. Сперва заставила бежать, теперь решила в реке утопить».

– Это же бессовестная ложь, тётушка Забира!

– Для Талии всё белое оборачивается чёрным. Гаухар знает норов этой ведьмы… Опять мы заговорились, Агзам! Пойдём читать открытку Гаухар. И чайку стаканчик выпьешь. Мне с тобой веселее будет чаёвничать.

– Чай пить не хочется, тётушка Забира. Спасибо. А вот открытку, если позволишь, с удовольствием прочитаю.

– Прочитай, да и ответ напиши.

Они зашли в дом. Хозяйка зажгла свет. Цветы, рисунки в комнате Гаухар – всё как прежде. Кажется, вот-вот из-за цветастой занавески выйдет сама Гаухар.

Тётушка Забира, прихрамывая, подошла к столу, передала Агзаму открытку. Он с любопытством посмотрел на лицевую сторону с изображением белого теплохода. Вот этот кусочек бумаги Гаухар держала в своих руках. А на обратной стороне – строчки, начертанные убористым её почерком. Судя по штемпелю, открытка опущена в Казани, а заполнена она ещё на Каме. «Едем мы хорошо, с удобствами. А вот хорошо ли будет дальше, после того, как пересядем на волжский теплоход?.. Приближаемся к Казани. Как встретит меня родной город?..» И дальше в каждой строчке чувствуется беспокойство. Должно быть, она боялась неожиданной и нежеланной встречи с Джагфаром. Нежеланной ли?.. Открытка в руке Агзама слегка дрожала. Но ведь Вильдан послал телеграмму перед самым отправлением из Казани, и в телеграмме ясно сказано: «Никаких перемен». Это соображение несколько успокоило Агзама. Значит, Гаухар не встречалась с бывшим мужем. Но если она внутренне уверена в себе, то нечего и бояться нежелательной встречи. А вот уверена ли Гаухар?..

И опять закралась тревога в сердце Агзама. Он поднялся со стула.

– Значит, отказываешься от чая? – встрепенулась Забира.

– Спасибо, большое спасибо! – торопливо говорил Ибрагимов.

– Это тебе спасибо, что проведал меня. Право, напиши-ка письмо, порадуй Гаухар.

Он подумал: «А что, если и впрямь написать? Ведь Гаухар сама предупредила: «Если вдруг случится что неотложное, пишите мне на астраханский почтамт, до востребования». Неотложного, правда, ничего вроде бы не случилось… – Но он тут же возразил себе: – А геройский поступок Акназара в лагере – разве это не повод для письма?»

Домой он шёл быстро, словно его и впрямь ожидало какое-то срочное дело. Войдя в комнату, сразу же сел за стол. Письменный прибор, бумага – всё будто ожидало возвращения хозяина. Окно открыто, на улице темно и тихо. Воздух недвижим, и листва не шелохнётся в саду, едва уловимый аромат свежей зелени струится в комнату, и кажется Агзаму, что вот этот мягкий, тёплый запах напоминает ему о чём-то очень близком сердцу.

И вдруг ему показалось, что написать письмо для него почти невозможно. С чего начать? Где найдёт он первое слово? Оно должно быть каким-то особенным, это слово. Пусть не выражает открытого чувства, но в нём должно таиться очень многое.

Часы показывают двенадцать, потом час, второй, а он сидит недвижимо и смотрит на фотографию Гаухар. И вдруг как-то безотчётно вывел: «Гаухар!» Вот оно, найдено! Ведь как просто!.. Теперь он свободно и легко пишет о посещении лагеря, о подвиге Акназара, о своей беседе с пионерами, о посещении тётушки Забиры и о том, как она предложила ему прочитать открытку Гаухар, потом написать ей… Ну вот он и пишет. Просит передать сердечные приветы Миляуше и Вильдану. Даже отважился признаться, что завидует их счастью.

Когда письмо было окончено, стрелки показывали третий час утра. Загадочная тишина наступила перед рассветом. Только со стороны Камы порой доносились смягчённые, приглушённые звуки: то прогудит теплоход вдали, то вдруг ухнет что-то. И опять глубокая тишина. В одиночестве и полной тишине Агзам смотрит в раскрытое окно, переводит взгляд на законченное письмо, ещё не вложенное в конверт, потом на портрет Гаухар… Наконец лёг в постель. Но спать не хочется. Как ни крепко он зажмуривается, сна нет. Через какое-то время открывает глаза. Совсем рассвело! На столе отчётливо видна фотография. Агзам улыбается; не поднимаясь с постели, смотрит на портрет. И… незаметно засыпает.

Он видит сон, очень короткий, но необычайно яркий. Рядом с Гаухар он стоит на краю речного обрыва, показывает вниз и говорит: «Вот отсюда Акназар и прыгнул на помощь тонувшему мальчику… Вы молодец, Гаухар! Всё же сумели привить озорному Акназару высокое чувство долга».

Гаухар в ответ слегка покачала головой:

«Вряд ли это моя заслуга. Много людей учили Акназара добру. Они и сами не замечали этого».