На северной стороне неба крупным изумрудом искрилась яркая утренняя звезда Чулпан. Чулпан – поётся в песнях – будит зарю. Заря уже началась едва заметной синевой на востоке, а молодой месяц, ничего не замечая вокруг, по-прежнему влюблённо склонялся к вершинам тонкоствольных берёз, разукрашенных серебристым инеем. Приладожский лес стоял в этот час объятый глубокой тишиной, разве только, едва слышно хрустнув, отломится и полетит вниз сучок да беззвучно осыплется снег с ветки, потревоженной лёгким поскоком белки. На вражеской стороне изредка, как бы нехотя, взлетали к звёздам разноцветные ракеты. Бессильно рассыпавшись над лесом и озарив его своим мертвенным светом, они, казалось, не гасли, а таяли, сражённые торжественностью холодного зимнего неба.

По лесу, где царствовала такая глубокая тишина, белым привидением беззвучно скользил лыжник, держа направление на маячившую впереди высоту.

Временами лыжник останавливался и, оттянув край белого капюшона, чутко прислушивался к окружающему. Но всё было спокойно, и он двигался дальше. У подошвы горы одинокий путник снял лыжи, засунул их под сваленное дерево, что лежало тут же, и начал ловко карабкаться вверх, хотя одна рука его была занята: он держал в ней винтовку с оптическим прицелом, тщательно обмотанную белым бинтом. Добравшись до вершины, на которой стояли лишь редкие сосны, лыжник, точно крот, не поднимая головы, стал зарываться в снег.

Как странно чувствуешь себя в этой холодной предутренней тишине зимнего леса! Словно во всём свете только и есть живого что равнодушно мигающие призрачные звёзды да этот ничего не замечающий, кроме берёз, молодой месяц.

Зарывшись в снег, лыжник лежал между двумя линиями фронтов – на ничейной территории. Только полчаса тому назад он был в кругу своих товарищей, в тёплой землянке. Мог смеяться, петь, мечтать. А теперь обо всём этом следовало забыть и помнить только об одном – что ты снайпер. Теперь каждый твой неверный расчёт, каждое необдуманное движение будет грозить смертью не врагу, а тебе. Итак – внимание!

А всё же в ушах зарывшегося в сугроб лыжника и посейчас звучит приятный голос часового: «Ни пуха ни пера, дочка!» Нет, тогда она не обернулась. О, она-то знает, что, идя в бой, нельзя оборачиваться. Если, тронувшись в путь, не поддашься чувству сожаления, что расстаёшься с тёплой землянкой, с товарищами, не поддашься тревоге от ожидающей тебя неизвестности, день обязательно увенчается успехом. Уж это точно! Это говорили ей и те, кто обучал её снайперскому искусству. Это узнала теперь она сама, на собственном опыте. Потому-то и часовому, пожелавшему ей счастливого пути, Ляля – это была она – только рукой помахала.

– Спасибо, Мироныч! – шепнула она, не оборачиваясь.

Время шло медленно. Затаив дыхание, наблюдала девушка за тропинкой, которая едва заметной змейкой вилась позади немецких укреплений. По мере того как светало, тропка обозначалась всё более отчётливо – узкая, глубокая, утоптанная. Видимо, немцы часто ходят по ней. Нужно только терпеливо ждать…

Разгорячённое от быстрого бега тело Ляли стало постепенно остывать. Стужа, забираясь под ватник, доходила до сердца. Начали ныть плечи, локти. Хотелось встать, подвигаться, улечься поудобнее. А нельзя даже шевельнуться. Кто знает, может быть, на вражеской стороне так же вот укрылся под снегом снайпер?

Взошло солнце. Заснеженные кроны деревьев засверкали миллионами искр – словно жемчуг на белом шелку. Но Ляля, та самая Ляля, которая умела когда-то красивое и необычное видеть даже в самом обыденном, эта Ляля не должна была, не имела права восторгаться представшим перед ней волшебным зрелищем. Её дело было – неотрывно наблюдать за вражеской тропой, которая, как нарочно, сегодня пустынна. Правда, перед самым восходом солнца на ней показался одинокий, весь скрючившийся от холода немецкий солдат. Но Ляля не стала из-за него раскрывать себя. Она знала, что на этой тропе можно подстеречь птицу покрупнее.

Миновал полдень…

…Вот уже на снег упали первые голубые тени. И вдобавок некстати поднялся ветер. Наблюдать стало труднее. Если раньше резал глаза яркий на солнце снег, то теперь ей мешали расплясавшиеся тени. Казалось, на ничейное поле ползёт целый батальон вражеских солдат и это не тени качаются, а спины гитлеровцев сливаются со снегом.

У Ляли закоченели даже губы, челюсти выбивали дробь. Наконец озноб охватил её всю. Не было сил преодолеть его. Начали предательски слипаться глаза. Это пугало больше всего. Ляля не раз слышала от бывалых людей, что замерзающего обычно клонит ко сну. Неужели она закоченеет здесь, как старый воробей? В таких случаях советуют не стоять на одном месте. А разве может Ляля двигаться? Одно неосторожное движение может стоить ей жизни.

Погружающейся в тёплую дрёму девушке грезится Ленинград. Вот она видит Ленина, живого Ленина. Протянув руку вперёд, он на что-то указывает ей, стоя на броневике у Финляндского вокзала. Ох!.. У самого вокзала разорвался немецкий снаряд, и от большого каменного дома осталась лишь стена. Бегущая по площади девушка с сумкой Красного Креста вдруг упала. Ранена?.. Убита?.. Нет, нет! Вот она уже опять бежит. Чу! Да это же Мунира!.. «Мунира!» – кричит Ляля, и звук собственного голоса заставляет её очнуться.

«Что это со мной?» – вздрагивает Ляля и в ту же секунду видит, что на тропинке что-то чернеет. Мгновенно тело Ляли напряглось, как стальная пружина. По тропинке шли трое. Впереди два офицера в коротких, с меховыми воротниками куртках, сзади солдат. У него длинная, гусиная шея. Первый офицер что-то показывал второму, тыча резной палкой в её сторону. Похоже, этот сдавал участок, а другой принимал. «Вот и хорошо, я сейчас, чтобы не слишком утруждать их, распишусь под приёмным актом». И Ляля медленно начала наводить винтовку на второго офицера, чтобы его телом загородить дорогу первому. А немцы тревожно озирались по сторонам. «Чуют, что судьба их предрешена. Пусть же проклинают тот час, когда они осмелились ступить сапогом оккупанта на свободную советскую землю…»

Голова немецкого офицера попала в оптический прицел. Ляля два раза спустила курок. Третий не успела. Солдата как ветром сдуло. Но карающая пуля всё равно настигнет тебя, вражеский солдат!

– За Ленинград! – шепнула Ляля, кубарем скатившись вниз.

Взяв левее, она снова вскарабкалась вверх и, соблюдая все предосторожности, вновь принялась зарываться в снег. В ту же секунду по тому месту, которое она только что покинула, открыли огонь немецкие дзоты. Взбивая снежную пыль, засвистели на высоте пули. Вслед за ними завыли мины. Они ложились совсем недалеко. Ляля уткнулась лицом в винтовку. Она и забыла, что минуту назад дрожала от холода, – теперь спина её взмокла от пота. Хотелось бежать от этого проклятого места, скатиться под гору. Но разве можно в такой критический момент терять выдержку? «Спокойствие, спокойствие, снайпер Халидова». Ах, если бы видели всё это её подруги и друзья, её Хафиз!.. Думает ли он сейчас о своей маленькой Ляле? Чувствует ли, как ей достаётся?..

Сколько длился огонь немцев, Ляля не знала, но ей показалось, очень долго. А может быть, огонь не прекратится, пока пуля или осколок не настигнет её, свернувшуюся под снегом в такой маленький-маленький клубочек. Смерть?.. Нет, нет! Она не может умереть, не дождавшись полного освобождения родины от врагов.

И после этого она будет жить долго-долго, жить счастливой, полной жизнью… Пусть только чуть стихнет огонь, она уйдёт из этого адского места.

Но вот смолкли пулемёты, перестали рваться мины, а Ляля всё не уходит. Подняв голову, она опять не сводит глаз с тропы.

Солнце уже село, тени исчезли. Темнеет всё больше, скоро уже и стрелять будет трудно. А на тропе всё никакого движения. Но ведь должны же они прийти подобрать убитых!

Стужа опять проникает, кажется, к самому сердцу. Дрёма опять смежает глаза. Ах, как не хочется поднимать веки… Что это?.. По обочине тропинки движутся в направлении к трупам две ползущие тени. По длинной гусиной шее Ляля узнала в одной из них убежавшего от неё гитлеровца. Снова один за другим раздаются два выстрела, снова Ляля кубарем скатывается вниз, только на этот раз она направляется прямо к поваленному дереву. На сегодня хватит.

Когда Ляля распахнула дверь в свою землянку, оттуда клубами вырвался наружу тёплый воздух.

– Как дела? – шагнул навстречу Ляле немолодой, среднего роста рыжеусый сибиряк, старший сержант Ширяев.

Это он обучил девушку снайперскому искусству и поэтому особенно заинтересованно следил за её успехами.

– Четверо! – устало бросила Ляля, стаскивая с себя маскировочный халат и полушубок и оставшись в ватных брюках и телогрейке, подпоясанной кожаным солдатским ремнём. На ремне висел кинжал с серебряной ручкой, что подарил ей известный в полку гармонист и балагур, её земляк, связист, ефрейтор Шагиев.

Приведя себя в порядок, она уже принялась было, по обыкновению, подробно рассказывать, как всё происходило, но вдруг осеклась, увидев рядом с Ширяевым разведчика Грача. Только тут она обратила внимание, что Ширяев стоит перед ней в меховой шапке и полушубке.

– Товарищ старший сержант, вы собираетесь уходить?

– Да, пожелай успеха! – сказал Ширяев и потянулся за маскировочным халатом.

Ляля помогла ему натянуть халат на полушубок.

– Ни пуха вам обоим, ни пера! – пошутила она, обернувшись к разведчику.

Но Грач, поводя плечами, смотрел в сторону. Лялю удивило, что обычно любивший позубоскалить разведчик сегодня был непривычно серьёзен.

– Что с тобой, Грач, птица весенняя? – попыталась она расшевелить разведчика. – Уж не получил ли наряд вне очереди от старшины?

Пропустив и эту её шутку мимо ушей, Грач нетерпеливо обратился к Ширяеву:

– Пошли, что ли, Петя?

– Пошли, пошли. Обед твой на печурке греется, Ляля. Ты отдохни хорошенько тут. Ладно? К связистам не ходи, – заботливо посоветовал девушке на прощание Ширяев.

– Куда уж там… и без того еле на ногах стою, – отмахнулась девушка и, захватив по дороге котелок с супом, прошла в свой угол, который она и её подружка Валя, тоже снайпер, отгородили от остального пространства землянки двумя плащ-палатками. Поставив котелок на самодельный стол, аккуратно застеленный газетой, девушка устало опустилась на стоявший рядом чурбачок, но за обед не принималась: Ширяев ушёл. Вали тоже нет. Одной и еда в горло не идёт.

Но тут за «перегородкой» раздался хорошо знакомый ей негромкий густой голос:

– Живые люди есть? Мир честной компании!

Ляля откинула плащ-палатку.

– Шентала? Вот молодец! Всегда ты ко времени подоспеешь. Проходи сюда. С добром пришёл?

– Мы, мордвины, всегда хорошим людям добра желаем, – степенно, не торопясь произнёс пришедший.

«Шентала» было прозвище ездового Катайкина. Этого необычайно добродушного парня из Шенталинского района все любили за то, что он отличался удивительно спокойным, ровным характером. Не было ещё случая, чтобы он на кого-нибудь рассердился или обиделся.

С Лялей же, почти своей землячкой, он держался и вовсе, как он говорил, «по-свойски» – оказывал ей мелкие услуги, оберегал её отдых и вообще всячески опекал её.

– Садись, пообедаешь со мной, Шентала. Одной скучно.

– Сама кушай. А я возле тебя посижу.

– Нет, так не годится, Катайкин. Хочешь, я тебе для аппетита свои сто граммов отдам? Я их всегда кому-нибудь отдаю.

– И правильно, девушкам пить вредно, – глубокомысленно рассудил Катайкин. – А мужчинам, ежели немного, на пользу. Здорово подмораживает.

Рассмеявшись, Ляля вылила водку из фляги в жестяную кружку и пододвинула Катайкину. Потом, достав с полки второй котелок, отлила туда супу.

– Разве немного… я сыт, Ляля, – будто лишь для приличия согласился любивший поесть Катайкин.

– Да ты не стесняйся. Ширяев мне тут чуть не пять порций оставил.

– Ширяев, он хороший человек, – одобрил ездовой.

– Очень, – серьёзно ответила Ляля.

Катайкин ел истово, бережно подбирая хлебные крошки. Его и без того красное лицо раскраснелось ещё больше, на лбу выступили капельки пота.

– Сегодня ездил в ДОП, – сообщил он. – По пути, куда ни посмотрю, танки, орудия – не перечесть. Наверно, новые части прибывают.

– Я тоже обратила внимание, – кивнула Ляля.

– Говорят, наступление будет.

– Хоть бы уж скорее. Трудно приходится ленинградцам.

– Точно, трудно. Политрук рассказывал – там люди прямо на улице, на ходу, с голоду падали. И теперь немец, говорит, каждый день из орудий стреляет, разрушает город.

– Гитлер мечтает превратить Ленинград в развалины.

– Вот гадюка! Ну, да и то сказать, кто ж ему это позволит?

Кончив есть, Катайкин присел у печки покурить, Ляля мыла котелки.

– Днём тут лейтенант один приходил, – помолчав, сказал Катайкин, – искал тебя.

– Меня? – встрепенулась Ляля. «Вдруг Хафиз? – мелькнуло у неё. – Видел же Катайкин, что новые части прибыли».

– Да. «Мне, говорит, снайпер Халидова нужна. Из газеты я», – говорит.

– А-а, – разочарованно отвернулась Ляля.

– Ну, я пошёл к лошадям, – сказал Катайкин, вставая. – Ты спи спокойно. Я скоро приду, сам подброшу дров в печку.

– Побольше, Шентала. Очень я сегодня промёрзла.

– Как не промёрзнуть, целый-то день под снегом лежавши, – искренне посочувствовал ездовой.

Ляля с удовольствием растянулась на нарах, которые они с Валей устлали еловыми ветками, бросив поверх этого душистого ложа плащ-палатку. Едва Ляля прикрыла глаза, как сон одолел её. Проснулась она ночью. Коптилка погасла. Было темно, только на потолке плясали отблески пламени, – это в чуть приоткрытой печи жарко потрескивали смолистые сосновые чурки. Видно, Катайкин только что подбросил в неё дров. По землянке волнами разливалось уютное, баюкающее стрекотанье неугомонного сверчка; передохнёт минутку – и опять принимается за своё.

Ляля сладко потянулась и только тут заметила стоявшую у изголовья подругу. Валя стояла, накинув на плечи полушубок, судорожно, но беззвучно позёвывая.

Раненая рука висела на перевязи. Несколько недель тому назад, когда Валя лежала в засаде, она была ранена минным осколком, но в госпиталь лечь отказалась.

– Валя! Ты что не спишь? Пожалела разбудить?

– Успею, отосплюсь. Ой, Лялька, как я на этот раз беспокоилась за тебя!

– А когда ты не боялась за меня, Валя?

– Нет, на этот раз особенно.

Валя села на нары и одной рукой обняла Лялю за шею.

Ляля прижалась лицом к её холодной щеке.

– Почему?

– Ты видела Грача?

– Видела. Какой-то он чудной сегодня, твой Грач. Что, поругались, что ли?

– Да нет, Ляля, не то… Понимаешь, он нашёл письмо, которое забросили к нам немцы. Ну, запугивают: дескать, привезли на этот участок какого-то там знаменитого своего снайпера. Остаётся, мол, вам жить день, не больше как два.

– Он, конечно, сказал об этом Ширяеву? – с тревогой спросила Ляля.

– Не только сказал, сам с ним пошёл. Решили вместе выследить такого крупного зверя. Они ведь оба сибиряки…

Шёпот смолк. Подруги улеглись. Они долго лежали молча, но Валя по дыханию угадывала, что Ляля не спит.

– Чего ты не спишь? И я из-за тебя никак не усну, – пожурила она подругу.

– Всё думаю… как они там? И почему они мне ничего не сказали? Я бы тоже с ними пошла. А теперь неспокойно у меня на душе.

– Не бойся. Пётр Михайлович один в десять раз опытнее, чем мы с тобой, вместе взятые. А с ним ещё и Грач. Он хоть молодой, а в опытности не уступит Ширяеву.

Ляля промолчала. Через некоторое время Валя снова высунула голову из-под полушубка.

– Ты всё не спишь? – сердитым шёпотом спросила она.

– Не могу, Валечка, не сердись.

– Фу, ненормальная… Не хотела отдавать до утра… Ну если тебе не спится, на уж, на! – протянула она подруге два письма.

Ляля мигом слетела с нар. И вот обе девушки уже сидят возле печки.

– От моей дэу-ани! От Хафиза! – радостным шёпотом захлёбывается Ляля. – Почему сразу не сказала? У-у-у! Задушу я когда-нибудь тебя, Валя, за твоё нечестное поведение, за скрытность, – бурно обнимает она подругу. И тут же углубляется в чтение. Письмо Хафиза она приберегает напоследок. Тесно прижав его к груди, читает она письмо матери и вдруг, забыв, что ночь, что кругом спят, громко хохочет.

– Да тише ты, – шипит на неё подруга, а сама не спускает своих смеющихся, горящих жадным любопытством голубых глаз с чёрных глаз Ляли, проворно бегающих по строчкам.

– Нет, ты только послушай, что пишет моя дэу-ани… Я тебе рассказывала о ней… Милая моя, дорогая дэу-ани!.. «Лялечка, завязывай шарф, когда будешь выходить на улицу. Не застуди ноги. Встретился мне твой балетмейстер, долго расспрашивал о тебе. Пусть, говорит, Ляля бережёт свои ноги…» Ой, Валя, а что мне с ногами делать, если я потеряю голову? Если бы ты знала, Валя, какой чудак наш балетмейстер!..

Читая письмо Хафиза, Ляля притихла.

– Ты плачешь, Ляля?

– Это от радости, что он жив.

Ляля вытерла слёзы и принялась читать письмо сначала.

Хафиз писал, что они полностью окружили под Сталинградом группировку немцев и теперь ни одному фашисту не вырваться из этого действительно железного кольца. Он писал, что накануне наступления они не спали всю ночь. Каждый ждал рассвета, стоя у своего боевого орудия. Потом кто-то из артиллеристов радостно крикнул: «Товарищи, рассветает!» У всех было какое-то полное торжественного благоговения чувство, будто они встречали великое утро, которое должно принести счастье всему человечеству…

…Поленья в печке догорали. Ляля, чувствуя на правой щеке приятное тепло, закрыла глаза.