После отъезда Хафиза Ляля несколько дней была в странном состоянии. Грусть и улыбка сменялись на её лице, будто свет и тени на лугу в ветреный, с облачками, но яркий весенний день. Посмотришь – грустна и печальна, и вдруг радостная, мечтательная улыбка освещает лицо. И тогда походка её делается лёгкой и стремительной, а танцевала она так, что думалось, весит она не больше пёрышка. Сдержанный на похвалы старик балетмейстер сказал Ляле в одну из таких минут:

– Из тебя выйдет замечательная балерина, Лялечка. Большой у тебя талант. Развивай его и, ради бога, брось даже думать о фронте. Там ведь недолго и ноги промочить. А такие ноги простудить просто преступление. Ноги свои ты должна беречь.

Эти слова влюблённого в свою профессию учителя, танцевавшего в своё время на сценах Москвы и Ленинграда, несказанно обрадовали Лялю.

– Вы это серьёзно, Мефодий Сергеевич? – допытывалась она, и её заблестевшие глаза, казалось, хотели заглянуть ему в самую душу.

– Совершенно серьёзно, Лялечка!

Она побежала было поделиться своей радостью с другими, но вдруг оживлённое лицо её затуманилось. Она отошла к окну и молча уставилась на безлюдную, жёлтую от листопада улицу.

Что послужило причиной таких резких смен настроения, Ляля могла доверить только Хаджар.

– Моя Хаджар, – говорила девушка, обнимая подругу, – как хорошо, оказывается, жить, когда знаешь, что ты дорога такому человеку, как Хафиз. Словно совершенно в другом мире живёшь.

Они шли под руку. В этот вечер было по-летнему тепло. Над городом плыли большие белые облака и медленно меняли на ходу свои очертания. Облака были похожи на горы взбитой ваты. Подсвеченные же розовыми лучами заходящего солнца, они становились прозрачно-воздушными. Ляля любовалась ими и, сама того не замечая, всё крепче сжимала локоть Хаджар. Хаджар передалась горячая взволнованность подруги. И оттого, что Ляле было хорошо, Хаджар тоже было хорошо. Её охватила необъяснимая уверенность, что и её ожидает впереди это прекрасное чувство разделённой любви. Взмахнув своими длинными ресницами, она украдкой бросила взгляд на вдохновенное лицо подруги. Таким прекрасным она видела его только однажды, на памятной генеральной репетиции, когда Ляля перевоплотилась в юного героя. Но тогда это была только игра. А сейчас перед Хаджар была сама жизнь.

А через неделю Ляля совершенно неожиданно уехала в армию.

Из военного лагеря пришло от неё всего два письма. В первом она, на удивление всем своим казанским знакомым, сообщала, что учится на снайпера. Письмо было большое, бодрое, пересыпано шутками. Читая его, Хаджар и Мунира смеялись без умолку. Второе было короткое, написано наспех.

«Мунира и Хаджар! Милые мои! Обеим пишу одно письмо, нет времени. Выходим в очень долгий путь. Проездом будем в Казани, но там, наверно, не остановимся. Поэтому заранее прощаюсь. Будьте здоровы, мои дорогие! Одна просьба: заходите к дэу-ани. Утешайте её. Пусть за меня не беспокоится, я не пропаду.

От Хафиза получаю письма через каждые три дня. До сих пор мы думали, что у нас только один поэт – Наиль, и не подозревали о другом. Хафиз пишет мне письма наполовину стихами.

Прощайте, подруги мои! Не надо бы болтать о таких вещах. Написала потому, что люблю вас обеих. Счастлива, что еду наконец защищать счастье и свободу нашей родины. До свидания. Увидимся в день победы.

P. S.: Мунира! Передай привет от меня Галиму. Кто знает, может, и встретимся. А ты, Хаджар, пиши привет Наилю от джиль-кызы. Когда-то, – мне кажется, что давным-давно, – это он дал мне такое прозвище. Я не забываю его, только теперь я скорее не джиль-кызы, а, пожалуй, давыл-кызы[18].

Ваша Ляля,

1942 год, январь».

В письмо была вложена фотокарточка. Если бы не Лялина улыбка, трудно было бы подругам узнать прежнюю «джиль-кызы» в этой худенькой девушке с коротко остриженными волосами, в грубых сапогах и гимнастёрке не по плечу, смешно топорщившейся из-под ремня. Что сталось бы с Мефодием Сергеевичем, если бы он увидел Лялю в таком виде?!

– Кто поверит, что эта девушка училась в балетной школе! – воскликнула Мунира.

– Ну, это мы видели своими глазами, – возразила Хаджар. – А вот как поверить, что Ляля стала снайпером? Говорят, снайпер должен быть исключительно терпеливым и хладнокровным. А ведь в Ляле ничего этого не было. Я очень боюсь за неё. Не поддалась ли она только порыву?

Из старых друзей в Казани осталось только четверо: Мунира, Таня, Хаджар и Надя. Наконец – это было уже глубокой зимой – вызвали и Хаджар, только не в районный комитет комсомола, а прямо в отдел обкома партии. Кроме неё, из химико-технологического института были вызваны ещё несколько студенток.

В обком партии они пришли задолго до назначенного времени, но их быстро приняли. За длинным столом сидело несколько человек в военной и гражданской форме.

К своему большому удивлению, Хаджар увидела там своего бывшего учителя Петра Ильича Белозёрова, которого она не сразу узнала. Одетый в военную форму, он сидел спиной к свету. Зато она сразу узнала секретаря областного комитета комсомола. Он не сводил с неё покрасневших от бессонницы глаз, словно хотел сказать: «Ну вот, и о вас вспомнили».

Хаджар спросили:

– Комсомолка? На каком курсе учитесь? Военное дело хорошо знаете?

Хаджар не помнила, что она отвечала, – она страшно волновалась. А когда ей предложили службу в частях действующей армии, перед её глазами вдруг встали её раненые. Она уже привыкла к ним. Каждый день они ждали её. Если Хаджар почему-либо не приходила, они очень огорчались и скучали без неё. Ей рассказывали об этом сёстры из госпиталя. У этой ещё совсем юной девушки был огромный запас неизрасходованной нежности, перед которой не могли устоять даже окаменевшие от горя люди, даже отчаявшиеся сердца. Молодому, замкнувшемуся в себе лейтенанту, у которого где-то в Инзе была невеста, необходимо было, чтобы спасти жизнь, ампутировать обе ноги. Он долго не давал согласия на операцию; перестал подпускать к себе врачей и сестёр, терпел одну Хаджар. А когда наконец согласился, то умолял Хаджар присутствовать при операции. «Мне с вами будет легче», – сказал он. И Хаджар исполнила его просьбу.

А потом шестнадцать часов отдежурила у его кровати, ни на минуту не смыкая глаз, и ушла прямо в институт. После лекций она опять «на минутку» забежала в госпиталь. Лейтенант смотрел в потолок и плакал. Хаджар наклонилась и, незаметно для других вытирая ему слёзы своим платком, сказала: «Не надо, дорогой. Я много думала о вас. Будущее перед вами не закрыто. Вспомните Павла Корчагина…» Лейтенант прикрыл веки, на ощупь нашёл её руку и молча прижал к горячим губам…

Да… Но ведь члены комиссии ждут от Хаджар ответа… Видно, на фронте она ещё нужнее, чем в госпитале. И она ответила:

– Я согласна.

Из областного комитета Хаджар вышла словно в тумане и даже не застегнула пальто, несмотря на январскую стужу. Не заходя домой, Хаджар пошла в институт. Она уже закончила там все свои дела и, простившись с однокурсниками и преподавателями, торопилась в госпиталь, когда в полутёмном вестибюле её остановил военный. Девушка не верила своим глазам. Бывают же такие совпадения – Наиль! Сердце её застучало так сильно, что казалось, его глухие удары отдались в ушах. И застенчивая Хаджар, забыв обо всём, потянулась к юноше:

– Наиль! Дорогой, откуда ты?

Хаджар не была избалована судьбой. Радостные минуты доставались ей редко. Ещё совсем малюткой, ловя соболезнующий шёпот соседок, она заключила своим детским умом, что её «счастье» ушло куда-то очень далеко, вместе с её умершей мамой. И она долго ждала маму и своё счастье. Потом она поняла, что мама уже никогда не вернётся. А счастье? Ну что ж, счастья на её долю отпущено, видно, меньше, чем другим. И вот это её давнишнее убеждение оказалось ошибкой, и у неё, у Хаджар, даже не одно, а сразу целых два счастья. Она едет на фронт и видит своего любимого.

Наиль, оказывается, тоже получил назначение на фронт – военным корреспондентом в армейскую газету. Он получил разрешение на день заехать в Казань – повидаться с больной матерью. И вот он здесь.

Они вышли на улицу, на ходу засыпая друг друга вопросами и тут же одновременно отвечая полусловом, улыбкой, взглядом. В эти счастливые минуты они не задумывались над тем, что радость их коротка, что завтра они должны расстаться, что им предстоит впереди немало трудных дней.

Когда они немного отошли от здания института, Хаджар остановила Наиля и долго смотрела на красноватые гранитные колонны. В только что сиявших счастьем глазах Хаджар отразилась тихая печаль. Наилю почудился в них даже подозрительно влажный блеск.

– Что с тобой, Хаджар?

Хаджар шепнула еле слышно:

– Я ведь тоже… уезжаю на фронт, Наиль. – И посмотрела на него ласково-вопросительно: «Одобряешь моё решение?»

Что же он мог сказать ей, кроме того, что она стала ему ещё дороже?

Они шли улицей Карла Маркса. Её сады, окутанные морозным узором, словно тонули в цвету, а широкая мостовая, покрытая ослепительно сверкавшим на солнце снегом, походила бы на мраморную, если бы не трамвайная линия, черневшая посредине.

Они шли по этой чудесной улице и беспричинно улыбались друг другу. Нет, напрасно роптала на свою судьбу Хаджар. Вряд ли кто испытал такое счастье, как она.

– Как хорошо, что ты приехал сегодня! Ведь завтра я уезжаю, – добавила она, застенчиво поглаживая шершавый рукав его шинели.

Наиль спросил, кто из друзей ещё в Казани.

– Из наших одна Мунира. Хафиз и Ляля уже в армии.

– Ляля? – удивился Наиль.

– Да. И угадай – кем?

Наиль, конечно, не угадал, и, гордая за свою подругу, Хаджар рада была ошеломить его.

Незаметно они дошли до госпиталя, и девушка с некоторым замешательством пояснила, что должна ненадолго покинуть Наиля, ей нужно зайти попрощаться с её ранеными.

– Конечно, – горячо откликнулся Наиль. – Я подожду тебя в вестибюле.

В глазах Хаджар вспыхнули радостные огоньки, но тут же и погасли. Она вспомнила, что у Наиля больна мать, и тихо сказала, что ему надо идти домой, к матери.

– Я обещал маме, что приду с тобой.

Лицо Хаджар покрылось краской. Она очень мало знала мать Наиля, была у них всего один раз, и то по поручению школы. Правда, когда Хаджар узнала о её болезни, ей не раз приходило в голову, что не мешало бы пойти и помочь этой больной женщине. Но природная застенчивость и боязнь злых языков, того, что её внимание может быть неправильно истолковано, помешали ей. Хаджар и сейчас стеснялась идти к ним, хотя война многое изменила в людских отношениях.

В вестибюле госпиталя Хаджар сняла шубку, накинула белый халат и, улыбнувшись Наилю, быстро взбежала наверх.

Старушка гардеробщица, спросив у Наиля, кем он приходится девушке, и узнав, что братом, – Наиль не решился сказать правду, – принялась расхваливать Хаджар.

– Уж такая жалостливая твоя сестрёнка, – говорила она, качая головой. – Родная мать так не жалеет своих детей, как она раненых жалеет.

Что может быть приятнее, чем услышанное хорошее слово о любимом человеке? Наиля словно щедро одарили.

Хаджар задержалась довольно долго. Уже досыта наговорилась словоохотливая старушка; уже Наиль изучил все плакаты, висевшие на стене. Наконец на лестнице показалась Хаджар. Спускалась она неуверенно – слёзы мешали ей видеть ступеньки. Наиль воздержался от вопросов, ему и так всё было ясно…

А вечером, посидев у матери Наиля, они зашли к Мунире. Она только что пришла из института. Срок учёбы им сильно сжали. Занятия в институте кончались поздно.

Мунира была одна. Суфия-ханум теперь работала день и ночь. Расспрашивая, когда Наиль приехал, на сколько, куда едет дальше, она в то же время быстро накрывала на стол.

Наиль не видел Муниру больше полугода. Она сильно изменилась: похудела, глаза стали ещё больше. В квартире было прохладно. На Мунире меховая телогрейка и валенки, но и этот наряд не мог изменить обычного впечатления от её фигуры и движений – впечатления природного изящества.

– Наиль, а тебе к лицу военная форма. Да ещё в очках. Совсем штабной офицер, – пошутила Мунира, ставя перед ним чай.

– Не смейся, Мунира! Мне ещё много надо, чтобы стать военным.

Мунире стало грустно. Завтра ещё двое товарищей уедут, и от их дружного кружка никого не останется. Она думала, что первой уйдёт на фронт, если начнётся война. Но война идёт, все подруги и друзья разъезжаются, а ей ещё сидеть и сидеть в Казани. Эта мысль сверлила сердце, а отсутствие писем от Галима усиливало тоску.

Словно угадывая её мысли, Наиль спросил:

– Есть вести от Галима?

– Нет! – вздохнула Мунира. – С начала войны ни одного письма.

– А родителям? Тоже не пишет?

– Нет. Вчера встретила Саджиду-апа. Она очень горюет. Говорит, был бы жив, написал хотя бы строчку.

– Не верю я в гибель Галима, – в раздумье покачал головой Наиль.

Мунира молчала, опустив глаза, и что-то уж очень старательно мешала чай в стакане. Потом резким движением поднялась и пересела к роялю, очутившись спиной к друзьям. Медленно, будто преодолевая что-то, возникли звуки проникающей в душу мелодии. Это не была жалоба. Скорее внутренняя борьба. И вдруг, сменив ритм, Мунира вполголоса запела:

Наиль слушал, облокотясь на крышку рояля.

Когда Наиль и Хаджар собрались уходить, Мунира достала из шифоньерки две пары белых рукавичек.

– Мы с мамой вязали это фронтовикам. По городу проходит сбор тёплых вещей для армии. А так как вы оба уезжаете завтра на фронт, я дарю их вам. Пусть, как говорят старые люди, износятся на ваших тёплых руках. Возвращайтесь живыми-здоровыми!

Распростившись с друзьями, она позвонила матери. Узнав, что Суфия-ханум будет дома только к утру, Мунира, не в силах оставаться наедине со своей тоской, решила пойти ночевать к Тане.

Падал снег. На улицах стояла тишина, шаркали деревянные лопаты дворников. Между тротуарами и мостовой выросли высокие снежные сугробы. Как весело было в такие вечера идти дружной школьной семьёй! Беззаботный смех, задорные шутки, споры, разрешаемые снежками… Потом мысли Муниры унеслись к тем дням, когда она впервые переступила порог института. Всё было ново и интересно в аудиториях института: профессора в белых шапочках, кафедра на возвышении, напоминающем сцену, стулья с откидными столиками на спинках, вместо казавшихся теперь такими детскими школьных парт. Идя на первую лекцию, Мунира приготовилась подробно записать всё, о чём будет говорить профессор. Но лекция кончилась, а тетрадь осталась чистой. Широта знаний, увлекательная, свободно льющаяся речь лектора так поразили и захватили Муниру, что она забыла обо всём на свете.

Потом первое посещение анатомички. Профессор рассказал им, что она построена сто лет назад, что когда-то здесь учились при свете обыкновенной керосиновой лампы – она ещё и теперь свисала с потолка, напоминая летучую мышь, – но это не мешало русской медицинской науке делать великие открытия. Сейчас же перед советской медицинской наукой стоят такие задачи, какие не стояли перед мировой медициной на протяжении всей её истории. И они должны помнить и готовить себя к этому.

Степенные, бородатые медики в очках и замысловатых мундирах, казалось, строго следили с портретов за каждым шагом и движением Муниры. Улыбка поневоле сбежала с её лица. Она долго с трепетом разглядывала скелеты, препарированные человеческие органы и другие экспонаты.

А теперь работа в анатомичке для неё так привычна. Она даже выделяется среди других девушек-студенток своей решительностью и отсутствием излишнего чувства брезгливости. Тут она уступит разве только Тане. Но по пытливости и настойчивости они, пожалуй, равны.

Таня Владимирова училась в том же институте, что и Мунира. Они даже оказались в одной группе и были теперь почти неразлучны: вместе слушали лекции, вместе возвращались домой, а раньше вместе готовились к занятиям и семинарам. Но с тех пор как Таню избрали комсоргом факультета, это случалось всё реже и реже.

До войны они много занимались спортом. Обе были хорошими спортсменками, но разного темперамента. Некоторые, особенно сложные, упражнения на турнике получались лучше и грациознее у Муниры, но у неё не было Таниной неутомимости и выносливости. Когда они катались на коньках по речному льду, Таня больше всего любила мчаться по прямой, вперегонки с ветром, а Муниру и здесь тянуло выделывать сложные фигуры. Когда они выходили на лыжные вылазки, Таня предпочитала тренировать себя на длительные расстояния и скорость, Мунира же любила кататься с гор и обязательно прыгать с трамплина.

Таня была инициатором организации кружка парашютистов в институте.

– Товарищи! – говорила она. – Это же первая необходимость для врача. Мы должны быть готовы оказывать помощь больным в любых условиях.

Мунира поддержала её, и вскоре они стали активными членами кружка, мечтая о том, когда им впервые придётся прыгнуть с самолёта. Но времени было так мало, что вскоре Мунира забыла и думать о кружке. А у Тани по-прежнему хватало и на это время.

Погружённая в свои мысли, Мунира не заметила, как очутилась у квартиры Владимировых.

Дверь открыла Капитолина Васильевна.

– Что случилось, Мунира? – испуганно спросила она, удивлённая таким поздним приходом.

– Ничего, просто пришла, если разрешите, к вам ночевать. Одной тоскливо стало.

– О чём говорить, девочка! Сама знаешь, мы тебе всегда рады.

Таня и Мунира устроились на одной постели. Свет был потушен. Дом дрожал – где-то близко проходила колонна автомашин, а может быть, и танков. От лёгкого колыхания занавесок на стене и потолке двигались узорчатые тени.

– Тяжко у меня на душе, Таня, – вдруг пожаловалась Мунира. – Всё думаю, жду… И может быть, напрасно.

– Ты о Галиме? – тихо спросила Таня.

Мунира, не отрывая глаз от узорчатых теней, движущихся на потолке, так же тихо ответила:

– Ни одного письма!.. Может быть, забыл давно…

Мунира рассказала Тане, что неделю тому назад отправила Галиму ещё одно длинное письмо. И последнее, написала она, если и на этот раз не будет ответа. Ежедневно, уходя в институт и возвращаясь домой, она тянет руку к почтовому ящику. Там бывают письма от родных, изредка от отца. И хотя бы одно от Галима!

А тут, словно соль на рану, Кашиф с его языком гадюки. Говорит, Галим, верно, давно нашёл себе на фронте новую подружку. Там девушек – хоть пруд пруди. Мунира, конечно, понимает, что это злоба и ревность; она сказала Кашифу, чтобы его ноги больше не было в их доме. А всё же на сердце остался какой-то нехороший осадок.

– Не выношу людей, – сказала Таня, стукнув кулаком по подушке, – которые сами не верят в настоящую, большую любовь и у других стараются загрязнить это чувство. Разве можно в вашей с Галимом любви хоть на минуту сомневаться?

От этих слов Мунире стало больно и стыдно за себя…