Когда Диляфруз перед завтраком раздавала лекарства, актёр Николай Максимович задержал её руку и спросил:

– Радость души моей, не собираетесь ли вы сегодня в театр?

Николай Максимович, узнав от Зиннурова, что имя Диляфруз по-русски означает «радость души», всегда теперь так называл сестру.

– Как вы угадали, Николай Максимович! – смущённо удивилась девушка. – Я на самом деле собираюсь в театр. И не одна, пригласила пойти доктора Гульшагиду Бадриевну.

– Да как же не угадать! Вы ведь сегодня прекрасней цветка лотоса. Вокруг вас – сияние.

– Ну, Николай Максимович, бросьте шутить, – уже недовольно сказала Диляфруз, отняла свою руку, которую всё удерживал актёр, и вышла из палаты.

А Николай Максимович, стиснув голову ладонями, долго сидел на кровати в задумчивости. С наступлением вечера, в те минуты, когда – он знал – в театре открывается занавес, сердце его начинало нетерпеливо ныть.

Кто может понять его состояние? Балашов только и знает свои чертежи. Зиннуров думает о своей книге. А Ханзафаров вспоминает о своём служебном кабинете. Разве им доступен трепет души, вызываемый сдержанным шумом в зрительном зале, когда зрители начинают занимать места! И разве взволнует их волшебная сила аплодисментов, так радующих сердца артистов! А эти всегда тревожные и всё же прекрасные минуты перед выходом артиста на сцену!.. Ах, Диляфруз, Диляфруз! Не сумела ты утешить беспокойную душу старого мастера сцены!

Днём, во время обхода Гульшагиды, – Магира-ханум ещё не приступила к работе, – Николай Максимович обратился к ней с тем же вопросом:

– Говорят, что вы сегодня идёте в театр?

– Почему это интересует вас?

– Ах, Гульшагида Бадриевна, разве вы не понимаете, что мне теперь осталось только радоваться и завидовать тем, кто посещает театр, – ответил актёр. – Войти в зал театра – это ведь счастье!

– Я не совсем согласна с вами, – сдержанно ответила Гульшагида уже в дверях палаты. – У зрителя тоже бывает плохое настроение.

Острый, намётанный взгляд Николая Максимовича давно уже подметил, что беспокойные думы и волнения, – возможно, одного и того же характера, – тревожат и Гульшагиду и Диляфруз. Человеку с большим жизненным опытом не так уж трудно было угадать, какие именно чувства могут волновать сердце совсем юной девушки и молодой одинокой женщины. Их заветные тайны не столь уж глубоко спрятаны. Николай Максимович по нескольку раз в день видел их, наблюдал за ними, заставлял их невольно вздрагивать и смущаться, когда задавал на первый взгляд невинные, а вообще-то, пожалуй, беспеременные вопросы.

Растерянные взгляды, неуверенные улыбки и многие другие, едва уловимые, приметы безошибочно говорили ему: по каким-то неизвестным причинам Гульшагида и Диляфруз лишены радостей взаимной любви. А ведь в таких случаях положение девушек и женщин даже в наш век равноправия довольно затруднительно. Говорят, где-то в Африке девушка, если она первая хочет выразить свою любовь к юноше, варит и относит ему кашу. У наших девушек нет подобных обычаев. И далеко не каждая наберётся смелости и найдёт деликатный способ выразить свои признания.

Уже сдав дежурство, Гульшагида ещё раз зашла в палату, чтобы вернуть Зиннурову тетрадь.

Николаю Максимовичу, конечно, надо было сейчас же вмешаться:

– Ну как, есть что-нибудь стоящее в каракулях нашего бумагомарателя?

Гульшагида укоризненно улыбнулась.

– Вы, Николай Максимович, довольно часто ставите людей в неловкое положение. Я ведь могла б объясниться с автором и без ваших подсказок. Этот разговор, как я понимаю, требует известной тактичности…

– К чёрту дипломатию! – забушевал актёр, не давая Гульшагиде договорить до конца. – Из опасения – что скажет княгиня Марья Алексеевна! – мы наносим вред искусству. Об искусстве надо говорить правду, пусть самую горькую.

Вмешался смущённый Зиннуров:

– Николай Максимович, речь идёт не о законченном произведении, а всего лишь о записной книжке литератора, о его хозяйственной сумке, с которой он ходит на базар жизни и складывает в неё всё, что увидел и услышал.

– Дорогой Хайдар, не забывайте о записных книжках Чехова!

Зиннуров невольно рассмеялся.

– Простите, Николай Максимович, вы как-то говорили о себе, что потеряли остроту мысли, день-деньской глядя на белый потолок нашей палаты. В данном случае вы сопоставляете совершенно разные вещи. Чеховы редко рождаются на свет. Антон Павлович – один из великих художников, создавших бессмертные творения для народа. У Чехова каждое слово, каждый штрих наблюдений – крупицы чистого золота. А я всего лишь пылинка литературы. Если Гульшагида-ханум подойдёт к моим заметкам с такими же высокими требованиями, как подходите вы, я не посмею дать ей больше ни одной страницы.

– Не беспокойтесь, Хайдар-абы, – заверила Гульшагида, – я сумела понять вас. К тому же вы ещё не знаете моего мнения. А может быть, и не хотите знать?

– Как так – не хочу! Я дал вам тетрадь именно с целью узнать ваше мнение.

– Искренне признаюсь, – начала Гульшагида, – я всё прочла с интересом. Короткие, зачастую ещё не связанные между собой эпизоды в целом создают убедительный, зримый образ доктора. Я тоже немного знаю этого человека. Когда-нибудь расскажу вам о его семье, об их жизни, – возможно, это пригодится вам. Но вы увидели его со стороны, почти неизвестной мне. И это ещё больше заинтересовало меня. Надеюсь, не менее интересны и другие тетради. Я очень хотела бы прочесть продолжение ваших записей.

– В других моих тетрадях доктор уже не фигурирует, – признался Зиннуров. – Я тогда вскоре выписался из больницы, стал бывать в доме у доктора. Это уже не то. К тому времени мой герой тоже вернулся к своей любимой работе, и ему некогда стало говорить со мной…

– Значит, в следующих тетрадях показаны другие люди… – начала было Гульшагида.

Но Николай Максимович не дал ей закончить, повернул разговор на свой обычный лад:

– Гульшагида-джаным, не думайте, что этот тихоня так прост. Знаете, зачем он дал вам прочитать свою тетрадь? Намерение у него золотое в самом прямом смысле этого слова. Он надеется, что вы поможете ему дописать вторую половину романа. Так оно и есть. Да, да! А гонораром он не поделится с вами.

– Если бы это было в моих силах, я с удовольствием помогла бы безвозмездно, – опять улыбнулась Гульшагида. – Гонорар мне не нужен.

– Слово – алмаз! – Николай Максимович протянул Хайдару руку. – Вот как устраивают дела, друг Хайдар. За то, что я бесплатно сосватал вам в соавторы Гульшагиду-ханум, надеюсь, мне перепадёт бутылочка коньячку.

Все, кроме Ханзафарова, невольно рассмеялись. Разговор пошёл своим чередом вперемежку с шутками. Наконец Гульшагида опять напомнила Зиннурову о своём желании прочитать следующую тетрадь.

– Завтра у меня как раз выходной, – объяснила она.

Зиннуров ответил, что хоть и боится обидеть Гульшагиду, но сегодня не может дать тетрадку.

– Почему я должна обижаться? – возразила Гульшагида. – Я просто хотела бы понять ваше нежелание.

– Я ведь предупреждал, Гульшагида-ханум, что мои записки похожи на базарную сумку, а в базарной сумке чего только не бывает, – ведь на рынке иногда покупаешь и недорогие вещи.

– Не огорчайтесь, Гульшагида Бадриевна, – опять вмешался актёр. – Перед тем как идти в театр, вам надо думать о более приятных впечатлениях, нежели чтение этих записей. Например, кто сядет справа от вас, кто – слева, кто – впереди. Знаете, я, например, люблю, когда передо мной сидит молоденькая девушка, и мне всегда хочется подёргать её за розовое ушко или локон.

– Ладно, Николай Максимович, как заступлю на дежурство, непременно дёрну кого-нибудь за ушко, чтоб не говорил лишнего. – Гульшагида взглянула на часы. – До свидания, мне пора.

При Гульшагиде Ханзафаров не вмешивался в разговор, но стоило ей выйти, он вдруг захохотал.

– Сосватал, говорите!.. Думаете, такая красивая молодая женщина позарится на деньги Зиннурова, который, можно сказать, еле дышит!

Как ни топорна была шутка, все громко рассмеялись. А Зиннуров сказал Ханзафарову по-татарски:

– Как всегда, дядя, ты ткнул пальцем в небо!

Гульшагида, проходя коридором, услышала этот смех и невольно остановилась, подумав: «Неужели это надо мной? Какой повод я дала?..» Ей сразу стало грустно. Настроение испортилось. По правде говоря, ей и без того не очень-то хотелось идти в театр. Когда Диляфруз сказала ей: «У меня есть лишний билет на «Шурале», не пойдёте ли со мной?» – она согласилась, чтобы не обидеть девушку. Но теперь уже поздно отказываться, это было бы ещё большей обидой.

Вечером, уже подходя к театру, Гульшагида нечаянно подумала: «А почему у Диляфруз нашёлся лишний билет? Может быть, он сперва предназначался кому-то другому, а потом что-то изменилось?..»

Гульшагида слышала краем уха, будто Диляфруз увлекается Салахом Саматовым. Но в тот раз не придала значения этому слуху. Она просто не допускала мысли, что чистой и рассудительной Диляфруз может понравиться хвастун и пошляк Саматов, хотя он и врач, – да, да, к сожалению, врач! Но права ли она была в своём неверии? Ведь случается же такое: иной раз смотришь на мужа и жену, удивляешься – что их связывает, ведь между ними нет ничего общего?! А оказывается – хорошо живут, в добром согласии. Значит, любовь, замужество нельзя мерить на какой-то один аршин. Иначе все девушки, если бы у них были одинаковые вкусы и сердца, влюблялись бы в одного и того же джигита. Но ведь так не бывает. И Гульшагида невольно улыбнулась смешным своим мыслям.

С Диляфруз они встретились в фойе. Обе были уже не в халатах и белых повязках, а в нарядных платьях и по моде причёсаны. Это было так необычно, что они не сразу узнали друг друга. Оказывается, у Диляфруз не только красивые глаза, но и нежно очерченные губы, изящная фигурка с тонкой талией. Густые тёмные локоны непривычно спадают на её плечи. Гульшагида чуть выше ростом. Её иссиня-чёрные, как вороново крыло, волосы уложены в высокую причёску. Чёрные брови и глаза, свежее, розовое лицо, открытая шея – все было красиво и женственно в ней. Хорошо сшитое платье, туфли на высоком каблучке подчёркивали стройность её фигуры.

Когда Гульшагида и Диляфруз прогуливались под руку по фойе, мужчины то и дело поглядывали на них.

Говорили о разных пустяках. Однако Гульшагида была старше, опытнее и наблюдательней. По беспокойному взгляду Диляфруз она сразу поняла – девушка кого-то ждёт, высматривает. Иногда она слегка вздрагивала, теснее прижималась плечом к Гульшагиде, как бы прося защиты, а иногда делала резкий шаг вперёд, словно порывалась догнать кого-то. Вот она опять вздрогнула. Гульшагида невольно проследила за её взглядом. И вдруг в большом зеркале увидела Саматова, стоявшего рядом с какой-то сильно напудренной девицей в короткой юбке и с рыжими всклокоченными волосами.

– Подожди, – шепнула Диляфруз, – у меня что-то с каблуком, – и отошла в сторону.

Теперь и Гульшагида беспокойно встрепенулась. По лестнице поднимался Мансур с какой-то коротко, по-мужски остриженной девушкой с ярко накрашенными губами; у неё открытая шея, к тонкой золотой цепочке подвешен крупный кулон; на запястье левой руки – крохотные золотые часики.

После того памятного, тревожного утра Гульшагида ни разу не видела Мансура. Тогда он показался ей несколько постаревшим, усталым. А теперь – новый коричневый костюм, белая сорочка с подобранным в тон галстуком, модные, остроносые ботинки, ровно подстриженные волосы освежили и омолодили его; даже ранняя седина на висках, бросившаяся тогда в глаза Гульшагиде и заставившая больно сжаться её сердце, сегодня почти не заметна.

– Ты не знаешь случайно, кто эта девушка вон с тем представительным мужчиной в коричневом костюме? – не удержавшись, спросила она у Диляфруз.

– Вы говорите о спутнице Мансура-абы? А его-то вы разве не узнали?.. С ним – свояченица доцента Янгуры, молодой врач Ильхамия Искандарова.

Гульшагида уже слышала, что Мансур поступил на работу в клинику хирурга Янгуры. «Так вот почему тогда, в машине, Фазылджан так интересовался судьбой Мансура», – подумала про себя Гульшагида. И в свою очередь торопливо потянула Диляфруз в сторону.

– И у меня что-то неладное с туфлей, – сказала она, не успев придумать ничего другого.

Они слишком рано вошли в зрительный зал и уселись на свои места, – ряды в партере почти пустовали, лишь кое-где сидели пожилые люди. Если бы Диляфруз была наблюдательной, она поняла бы, что Гульшагиду тоже беспокоит сердечная заноза. Но девушку слишком занимало собственное грустное чувство, и она плохо замечала, что творится вокруг.

Да, она любила Саматова, как может любить чистое сердце, ещё не изведавшее горьких разочарований. Она безусловно видела и легкомысленность Саматова и его эгоизм, – терзалась, плакала, но, встретив любимого, сразу всё забывала и прощала ему, надеялась, что сумеет как-то повлиять на него и он исправится. Но в последнее время Саматова уже не трогали нежные взгляды девушки, он как бы не слышал её ласковых слов. И всё же Диляфруз не могла допустить мысли, что его обещания и заверения, высказанные так недавно, были грубым, расчётливым обманом. Как мог он издевательски растоптать её чистое чувство, которое она сама так оберегала?! Ведь люди редко когда наступают даже на брошенный неизвестно кем цветок…

Вчера, в больнице, она случайно услышала телефонный разговор Саматова. Судя по всему, он говорил с какой-то девицей, уславливался пойти в театр. Сердце Диляфруз впервые обожгла ревность. Чтобы убедиться в измене Салаха и увидеть свою соперницу, Диляфруз тоже решила пойти в театр, на тот же спектакль. Взяла два билета и… пригласила Гульшагиду. Должно быть, и самая добрая девушка, если её слишком незаслуженно и грубо обидят, способна на известное коварство. Саматов, безусловно, увидит их в театре и догадается, что Диляфруз не случайно пришла именно с Гульшагидой. Ведь Гульшагида неоднократно сталкивалась с ним на работе, разгадала его подлую, низменную натуру. Пусть знает Салах, что дружба Диляфруз и Гульшагиды не сулит ему ничего доброго.

Весь первый антракт девушки, как по уговору, провели на своих местах. Их уже не тянуло в фойе, – зачем лишний раз бередить сердце… Они перечитывали программу, обменивались какими-то незначительными фразами. Но в начале второго антракта к ним подошёл доцент Янгура – он тоже оказался на спектакле.

– В театре нехорошо уединяться и грустить, – доброжелательно заговорил он, – не хотите ли прогуляться?

Гульшагида сразу же поднялась с места, – чего, в самом деле, сидеть бедной родственницей, на Мансуре, что ли, сошёлся белый свет?

Но Диляфруз не захотела гулять.

– Ваша подруга что-то очень уж грустна, – с добродушной улыбкой заметил Янгура. – Впрочем, нетрудно догадаться, о чём могут грустить молодые девушки.

От Янгуры исходил свежий аромат духов. Высокий, с седеющей прядью надо лбом, со вкусом одетый, он выглядел красавцем-мужчиной. Прогуливаясь, Янгура заметно рисовался – он знал цену себе. Гульшагида в мыслях не осуждала его: ведь и за ней водится этот грешок – покрасоваться на людях. Ей ведь тоже нравится, когда мужчины обращают на неё внимание. Но если бы даже ей и не свойственна была эта женская слабость, всё равно сослуживцы шептались бы: любит Гульшагида похвастаться своей фигуркой… Так зачем же притворяться перед собой?

Сначала они потолковали о медицине. Вернее, говорил только Янгура. Его недюжинные знания, зрелость суждений, осведомлённость в новой литературе нельзя было отрицать. И Гульшагида порой чувствовала себя неловко, сознавая превосходство интересного собеседника.

– Вон, видите, неплохая парочка? – Янгура, вдруг прервав разговор о медицине, кивнул на проходивших чуть поодаль Мансура и Ильхамию. – Свояченица моя так и не поехала в деревню, осталась работать в Казани. Хотите, познакомлю?

– Мы… кажется, уже знакомы, – солгала Гульшагида.

– Мансур – способный молодой хирург, – с подъёмом говорил Янгура. – И, знаете, он приобрёл на Севере немалый опыт. Мои сотрудники уже прониклись уважением к нему.

– Я очень рада за Мансура, – рассеянно отозвалась Гульшагида. – Наверно, ваши уместные рекомендации тоже укрепили его авторитет.

– Возможно, – скромно согласился Янгура. – Но вы однажды правильно подметили: он довольно упрям и своенравен… Впрочем, отшлифуем. Волны, как известно, превосходно шлифуют камень.

Мансур то ли в самом деле не замечал Гульшагиду, то ли делал вид, что не замечает, – во всяком случае, не подошёл, чтобы поздороваться, даже издали не поклонился.

Однако случилось нечто неожиданное – Ильхамия подтолкнула локтем своего спутника, довольно громко сказала:

– Посмотрите-ка на моего джизни![20] Он довольно ловко пользуется отсутствием жены. Вон кого подцепил!

Мансур, вскинув голову, увидел Гульшагиду рядом с Янгурой. Недоумение, беспокойство, растерянность отразились в его глазах, как тогда, при первой встрече на лестнице. Гульшагида сдержанно поклонилась ему, Мансур ответил.

Резко зазвонил звонок. Публика устремилась в зал. Янгура проводил Гульшагиду до места. Диляфруз оставалась всё такой же печальной и рассеянной, почти не отвечала Гульшагиде, старавшейся развлечь её.

* * *

Гульшагида и Диляфруз уже оделись и стояли в общей толпе у выхода. К ним опять протолкался Янгура. Диляфруз словно ждала этого, попрощалась и вышла первой. Гульшагида даже обиделась на неё: «Неужели думает, что мне очень хочется остаться наедине с Янгурой?»

На улице заметно похолодало. Под ногами скрипел снег. На небе, сгрудившись, мерцали звёзды. Большие и равнодушные.

– Какой чудесный воздух! Может, пройдёмся пешком, Гульшагида-ханум? – предложил Янгура.

Теперь, когда так поспешно ушла Диляфруз, Гульшагиде не хотелось одиночества. Почему бы не прогуляться с интересным собеседником… Они зашагали по улице, направляясь к Арскому полю.

Янгура говорил неумолчно – о медицине, о врачах, о больных. Гульшагида слушала его и по странной изменчивости настроения теряла интерес к разговору. Она думала совсем о другом. «Странная эта жизнь… Любимый мною человек пошёл провожать другую, а я иду с её джизни. Вернувшись домой, Ильхамия не преминет всё рассказать сестре. И… в доме начнётся очередной скандал… Повернуться и уйти? Зачем впутываться в ненужную, глупую историю?..»

А Янгура уже рассказывал о своих заграничных путешествиях – о Лондоне, о Париже, о Риме. Он всё же заставил внимательно слушать себя…

– Я, конечно, патриот, – подчёркивал он. – Советская Россия – моя родина. Но и жить замкнуто, по-моему, не к лицу культурному человеку. Мы достаточно закалены. У нас нет оснований бояться буржуазного влияния. Напротив, капиталисты, буржуазные идеологи должны бояться нашего влияния на трудовой народ. Если мне что-то и понравится на Западе, кому это повредит? Например, свобода в отношениях между супругами, умение стоять выше предрассудков… Если вдуматься глубже, как раз в нашей-то стране и не должно быть места предрассудкам. Ведь мы поистине свободные люди, у нас и перед законом и на работе мужчины и женщины равны. А вот у них женщина зависит от мужчины, неравноправна в обществе. Всё там основано на деньгах, всё продаётся и покупается за деньги. Поэтому там много порочности. А нашу свободу отношений можно поставить на более здоровую и твёрдую моральную основу. Скажем, если равноправные мужчина и женщина пожелают сходить вместе в театр или просто прогуляться, поговорят – что в этом плохого? Неужели это чем-то похоже на распущенность? Решительно ничем! Излишняя ограниченность унижает достоинство человека, это, в конце концов, мелочно, некультурно!..

После этих многословных и убедительно высказанных рассуждений Янгура попросил у Гульшагиды разрешения взять её под руку. К этому времени перекрёсток, где Гульшагида могла бы сесть в трамвай и поехать к себе в общежитие, остался далеко позади. И они продолжили прогулку…