Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами императора Ивана.

Точка пространства: планета Сураж-4.

Дата: 15 августа 2215 года.

Сегодня у меня день рождения. Тридцать четыре. Стоя у регенерирующей капсулы в госпитальном крыле резиденции императора, я думал о том, что эта цифра звучит как приговор. Не смертный — скорее как тот момент в судебном заседании, когда секретарь зачитывает список твоих прегрешений, а ты сидишь и гадаешь, сколько из них действительно заслуживают внимания. Тридцать четыре года — это веха, требующая подведения итогов. А я терпеть не могу подводить итоги, особенно в свой день рождения, о котором предпочёл бы вообще никому не говорить.

К сожалению, в космофлоте есть личные дела. В личных делах — даты рождения. И люди, которые эти дела читают с таким энтузиазмом, словно это последний выпуск светской хроники.

Голубоватое сияние медицинского оборудования заливало бокс мягким, почти колыбельным светом. Запах стерильности мешался с едва уловимым ароматом регенерирующего геля — чем-то средним между морской солью и озоном после грозы. За прозрачным стеклом капсулы лежала Настасья Николаевна Зимина: контр-адмирал, командир 17-й «линейной» дивизии, и один из самых упрямых людей, которых я знал в своей жизни.

Датчики на панели капсулы мерно пульсировали зелёным — жизненные показатели в норме. Полупрозрачный кокон геля окутывал её тело, и сквозь эту мерцающую пелену я видел бледное, осунувшееся лицо. Красивое лицо — той особой красотой сильных женщин, которая не нуждается в косметике и не боится шрамов. Осколок гранаты при штурме «Елизаветы Первой». Космопехи Усташи атаковали со всех направлений, и один сантиметр — толщина мизинца — отделял контр-адмирала Зимину от места в учебниках истории вместо места в регенерирующей капсуле.

Глаза девушки были закрыты, и на мгновение мне показалось, что она спит тем глубоким сном, который приходит после долгой боли. Но потом веки дрогнули, ресницы затрепетали, и серые глаза Настасьи встретились с моими.

— С днём рождения, Александр Иванович, — тут же произнесла она.

Голос ее был слабым, чуть хрипловатым от долгого молчания, но в нём звучала та самая насмешливая нотка, которая нравилась мне все больше и больше. Чёрт бы побрал эту женщину и её феноменальную память.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, хотя, разумеется, уже догадывался.

— Я помню это ещё с учёбы в Нахимовском.

Нахимовское военно-космическое училище. Пятнадцать лет назад — целая геологическая эпоха по меркам человеческой жизни. Я тогда был молодым и рьяным, а также абсолютно уверенным, что галактика только и ждёт момента, чтобы пасть к моим ногам. Она была на два курса младше. И как выяснялось, помнила о моем дне рождения.

Что-то тёплое шевельнулось в груди — странная смесь удивления и той особой польщённости, которую испытываешь, узнав, что кто-то вспоминал о тебе все эти годы. Настасья Николаевна, выходит, действительно не шутила, когда однажды обмолвилась, что обратила на меня внимание ещё тогда, в те далёкие времена, когда мы оба были молоды, глупы и уверены в собственном бессмертии.

Зимина, похоже, почувствовала мою неловкость — у неё было чутьё на такие вещи. И с лёгкостью опытного фехтовальщика она сменила позицию, превратив момент нежности в нечто совсем иное.

— А ещё я помню, как ты использовал мою дивизию как приманку у Константинова Вала.

Голос остался прежним, но что-то в нём затвердело, как клинок, охлаждённый в ледяной воде.

— Настасья…

— Вот только не надо лишнего.

Я замолчал. Не потому, что она приказала. Просто отчасти она была права. Имела полное право на эту горечь, на этот холодок в голосе, на всё то, что стояло за этими словами.

— Я знаю, что это было необходимо, — продолжила Зимина после паузы, и взгляд её чуть смягчился. — Но это не значит, что мне нравится быть наживкой.

Слова застряли где-то в горле, и я не знал, какие из них произнести. «Прости»? Слишком банально, слишком мало. «Я не хотел»? Ложь — я хотел, держать до последнего дивизию Хромцовой в засаде — это был единственный способ выиграть сражение. «Ты справилась»? Правда, но звучит как дешёвое оправдание.

Настасья избавила меня от мучительного выбора, заговорив сама. Голос ее стал тише, задумчивее — так говорят люди, когда возвращаются мыслями в место, откуда едва выбрались живыми.

— Мы держали «каре» под огнём четырёх «конусов». Четырёх, Александр Иванович. Они накатывали волнами, и каждая волна откусывала кусок от моей дивизии. Корабль за кораблём, жизнь за жизнью.

Я слушал молча. Иногда молчание — единственный дар, который можно предложить человеку, делящемуся своей болью.

— «Елизавета Первая» потеряла щиты. Мой флагман, мой дом — и он горел. Не снаружи, изнутри. Переборки раскалялись докрасна, системы отказывали одна за другой, а мы продолжали стрелять, потому что если бы перестали — они прорвались бы к тебе.

Она замолчала, и я увидел, как её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то сквозь стекло капсулы — туда, где в её памяти всё ещё пылал мостик умирающего линкора.

— Потом прибыли «морпехи» Усташи. Штурмовые группы со всех палуб одновременно. Они рвались к рубке, и мы дрались в коридорах собственного корабля — там, где знали каждый поворот, каждую нишу. Вот тогда меня и достал этот чёртов осколок.

— Врачи говорят… — я запнулся, не зная, как закончить.

— Да, я уже знаю, — Настасья усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Регенерация всесильна, тем более в двадцать третьем веке. Хотя один сантиметр, Александр Иванович. Один проклятый сантиметр левее — и ты бы сейчас стоял не у моей капсулы, а у моего гроба, произносил бы красивые слова о долге и чести.

Один сантиметр. Толщина пальца. Каприз осколка, летящего сквозь дым и хаос.

— Моя дивизия? — спросила Зимина, и в её голосе появилась новая нота — тревожная, почти болезненная. Так спрашивают о детях, когда боятся услышать ответ.

— В строю девять кораблей из двадцати семи. Остальные…

Я не стал договаривать. Восемнадцать кораблей — это не просто цифра в рапорте. Это тысячи жизней, тысячи семей, которые получат похоронки с казённым текстом о героической гибели. Это дети, которые будут расти без отцов, и матери, которые каждую ночь будут видеть во сне лица тех, кого больше нет.

— Девять, — тихо произнесла Настасья.

И по тому, как она это сказала — без лишних слов, без попытки утешить или обвинить — я понял, что она действительно понимает.

— Но в итоге мы победили, сразу в двух сражениях, — сказал я наконец, потому что и это тоже была правда…

— Да, — кивнула Зимина. — Я уже слышала о Шереметьеве.

Граф Глеб Александрович Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом. Теперь — горстка атомов, рассеянных в вакууме.

— Этот новый советник императора, — продолжила Настасья, — твой друг Густав Адольфович Гинце… Тот, что придумал взорвать командующего при помощи робота. Похоже, он просто гений.

Что-то кольнуло у меня в груди — не боль, скорее застарелая заноза, которая никак не хочет выходить.

— Да, — я услышал, как мой голос стал суше. — Но он давно уже не мой друг.

Настасья приподняла бровь — насколько это было возможно в её положении.

— Я думала…

— Это долгая история, — оборвал я, не желая продолжать. Гинце, наши общие годы, то, что случилось потом — всё это было слишком запутанным, слишком болезненным для разговора у больничной койки.

Она посмотрела на меня тем особым женским взглядом, который словно снимает слой за слоем, добираясь до того, что ты прячешь даже от себя. Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда о приятном. Как планируешь праздновать свои тридцать четыре?

Я не удержался от фырканья.

— Праздновать? Мы только что выиграли сражение ценой трети флота, половина старших офицеров лежит в таких же капсулах, как ты, а первый министр Граус наверняка уже склонился над картой, выбирая место для нового удара. Какие, к чёрту, праздники?

— Вот именно поэтому, — она улыбнулась, и эта улыбка неожиданно преобразила осунувшееся лицо, вернув ему что-то юное, почти девичье. — Если не праздновать победы, Александр Иванович, то зачем вообще побеждать?

Я хотел ответить — что-нибудь умное и циничное, в своём обычном стиле — но коммуникатор на запястье выбрал именно этот момент, чтобы ожить. Короткий сигнал, мигающий значок приоритетного сообщения. Электронный секретарь Его Императорского Величества Ивана Константиновича. Меня ждали в главном корпусе резиденции.

— Вызывают? — Настасья прочла ответ на моём лице раньше, чем я успел его озвучить.

— Император.

— Тогда иди. Не заставляй ребёнка ждать. Тем более, если этот ребёнок носит корону.

Я кивнул и двинулся к выходу, но её голос догнал меня у самой двери:

— Александр…

Я обернулся.

— Я сокрушаюсь, что из-за этой дыры в груди не смогу какое-то время участвовать в операциях. — В её тоне слышалась неподдельная досада. — Как и Яков Васильевич Гревс — он в соседнем боксе, тоже после орбитального боя.

Яков Гревс. Вице-адмирал, командир 19-й дивизии. Ещё один, заплативший кровью за нашу победу.

— Ничего, — я постарался, чтобы улыбка выглядела ободряющей. — Поправляйтесь, госпожа контр-адмирал. На ваш век войны хватит с избытком. Сил, противостоящих юному императору, — целый зверинец: Граус, Дессе, имперские князья с их свитами, мятежные адмиралы… А ещё османы, американцы и поляки, которые рыщут по приграничным секторам, зализывая раны и выжидая момент, чтобы наброситься снова. Дэвис и его стая никуда не делись — они просто затаились.

Настасья смотрела на меня с выражением, которое я не мог до конца расшифровать. Тревога? Нежность? Что-то третье, чему я не знал названия?

— Берегите себя, Александр Иванович. Вы нужна нам живым.

— Поправляйтесь, Настасья Николаевна.

Дверь бокса закрылась за мной с мягким шипением, отрезая голубое сияние медицинского оборудования. Коридор встретил приглушённым гулом вентиляции. Мимо прошли роботы-санитары с гравитационной каталкой — неподвижная фигура в бинтах, ещё одно имя для статистики потерь.

Тридцать четыре года. Сколько из них я провёл среди таких вот коридоров, среди этих запахов, среди людей, которые платили за победы частями собственных тел?

Путь от госпиталя до главного корпуса вёл через парк с зелеными и ярко-оранжевыми деревьями. Генерал-губернатор Борисевич, судя по всему, в свое время не жалел средств на обустройство резиденции. Утреннее солнце Суража-4 пробивалось сквозь кроны, рисуя на гравийной дорожке кружевные тени, и на несколько минут я позволил себе просто идти — не думая о потерях и о том, что ждёт впереди.

Охрана у главного корпуса была нервной и многочисленной. Патрули на каждом перекрёстке, сканеры на входах, снайперы на крышах — всё, что полагается временной ставке императора в разгар гражданской войны. Меня, впрочем, пропустили без задержки: после последних недель моё лицо знали все, от рядовых до генералов.

Император ждал в малой приёмной — уютной комнате с высокими потолками, лепниной довоенной работы и окнами, выходящими в тот самый парк, который я только что пересёк. Рядом с ним стояла Таисия Константиновна.

— Александр Иванович!

Голос мальчика был звонким, почти радостным. Иван спрыгнул с кресла, в котором его ноги не доставали до пола, и шагнул мне навстречу. Маленький, худой, с копной тёмных волос — и с глазами, от которых мне каждый раз становилось не по себе.

Глаза ребёнка не должны быть такими. В них было слишком много понимания, слишком много того тяжёлого знания, которое приходит только с потерями. Война, смерть отца, предательства тех, кому доверял — всё это оставило свой след, и теперь из детского лица на меня смотрел кто-то значительно старше своих лет.

— Ваше Величество. — Я склонил голову в поклоне.

— С днём рождения!

Ну, разумеется. Личные дела. Будь они неладны.

— Благодарю, Ваше Величество. Но право же, не стоило беспокоиться…

— Стоило, — перебил он с той непреклонностью, которая так странно звучала в устах восьмилетнего ребёнка. — Вы заслужили. После всего, что сделали для нас.

Он протянул руку, и я увидел на маленькой ладони небольшой предмет. Старинный латунный компас — морской, судя по гравировке на крышке: якорь, обвитый канатом, и полустёртые буквы, которые уже не прочесть. Вещь была древней, возможно, ещё с Земли — из тех времён, когда люди плавали по настоящим океанам на деревянных кораблях, ориентируясь по звёздам и магнитным полюсам.

— Это из коллекции отца, — тихо сказал Иван. — Папа любил старинные вещи. Говорил, что они помнят историю лучше, чем любые книги.

Я замер. Коллекция покойного императора. Семейная реликвия, одна из немногих, что удалось спасти из разграбленного адмиралом Самсоновым дворца. И он отдаёт её мне?

— Ваше Величество, я не могу это принять…

— Конечно, можете. — Голос мальчика стал жёстче, и на мгновение мне показалось, что я слышу интонации Константина Александровича — того самого человека, чей призрак незримо присутствовал в каждом решении этого ребёнка. — Это подарок. Чтобы вы всегда находили путь домой, господин контр-адмирал. Куда бы война вас ни забросила.

Путь домой. Это было трогательно.

Я осторожно взял компас — латунь была тёплой от детских пальцев. Откинул крышку: стрелка качнулась, нашла север, замерла. Простой механизм, переживший века. Вечное напоминание о том, что даже в самом глубоком космосе есть направление, которое называется «домой».

— Благодарю, Ваше Величество. — Я поклонился — ниже, чем требовал протокол. — Буду его хранить.

Иван улыбнулся, и на долю секунды его лицо стало лицом обычного мальчишки — того, кем он мог бы быть, если бы не корона, война и кровь.

— Таисия тоже хотела вас поздравить, — он указал на сестру.

Княжна шагнула вперёд, и я заставил себя встретить её взгляд.

Таисия Константиновна в свои двадцать три года уже регент Империи. Красивая той холодной, аристократической красотой, которая одновременно притягивает и держит на расстоянии. Между нами была давняя история — дружба при дворе, когда Тася была еще совсем маленько, затем, годы разлуки, потом война и совместные испытания. Всё это создавало связь, которую я не мог определить и не решался назвать.

— С днём рождения, Александр Иванович, — произнесла она ровным голосом.

Слишком ровным. Я знал её достаточно хорошо, чтобы различить: за этой ровностью что-то скрывалось. Что-то, чего раньше не было — или было, но не так явно.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Пауза.

— Как себя чувствует контр-адмирал Зимина?

Вопрос прозвучал невинно. Слишком уж невинно.

— Идёт на поправку. Врачи обещают, что через неделю покинет медблок.

— Вы её навещали?

— Только что оттуда.

И тут я увидел это — мгновенную тень в её глазах, быстрое движение, которое она тут же подавила. Если бы не годы знакомства, я бы не заметил. Но я заметил.

И не понял.

Почему простой визит к раненому офицеру вызвал у неё такую реакцию? Откуда этот холодок в голосе, эта внезапная отстранённость?

Молчание между нами становилось неуютным. Я искал слова и не находил — потому что не понимал, какие слова здесь нужны. Таисия смотрела куда-то мимо меня, словно внезапно заинтересовалась пейзажем за окном.

Император Иван переводил взгляд с меня на сестру и обратно. Восемь лет, но ум острый как бритва — необычный, пугающе взрослый ум. Он видел что-то, чего не видели мы. Или видели, но отказывались признавать.

— Полагаю, — произнёс Иван с той лёгкой иронией, которой не должно быть у детей его возраста, — нам следует перейти в комнату для совещаний. Адмиралы Пегов и Хромцова прибудут с минуты на минуту, и есть вопросы, которые не терпят отлагательства.

Я кивнул, чувствуя странное облегчение. Военные советы — это понятная мне территория. Там не нужно расшифровывать загадочные женские взгляды.

Комната для совещаний располагалась в глубине корпуса — просторное помещение с длинным столом, голографическим проектором и портретами предков дома Романовых на стенах. Охрана осталась за дверью, и мы оказались втроём: я, император и княжна-регент.

— Пегов и Хромцова за дверью, — сказал Иван, и голос его изменился, стал серьёзнее. — Их вызовут, когда понадобятся. Но сначала… есть кое-что, что вы должны услышать, Александр Иванович. Только вы.

Он кивнул Таисии, и она активировала голопроектор. Над столом развернулось окно воспроизведения — запись перехваченного сообщения.

— Наша разведка работает лучше, чем думает первый министр, — пояснил император. — Это фрагменты его переговоров с вице-адмиралом Усташи. Перехвачены сегодня ночью.

Зашипел фоновый шум, потом из динамиков полился голос — я узнал его сразу. Птолемей Граус, первый министр, человек, который приговорил меня к расстрелу и чуть не уничтожил всё, что мне было дорого.

«…после поражения при Сураже нам необходимо пересмотреть стратегию. Усташи, вы сохранили большую часть эскадры…»

Второй голос — резкий, с едва уловимым восточным акцентом: «Я отступил, потому что продолжать бой было бессмысленно, господин первый министр. Зимина и Хромцова…»

«Меня не интересуют оправдания. Меня интересует, что вы способны сделать дальше.»

Запись обрывалась, сменялась другим фрагментом — видимо, из более позднего разговора.

«…Суровцев примет командование обороной звездной системы „Смоленск“. Ваша задача, господин вице-адмирал — быть готовым к удару, когда придёт время.»

«Какому удару? Министр, наши силы…»

«Скоро у нас будет подкрепление. Из источника, который вас удивит.»

Снова обрыв. Шум. Тишина.

Я стоял неподвижно, глядя на погасший проектор. Подкрепление из неожиданного источника. Что это значит?

— Это не всё, — тихо сказала Таисия. — Есть ещё один фрагмент.

Новая запись. Голос Грауса — ниже, осторожнее, словно он понимал, что говорит нечто опасное даже для собственных ушей:

«…пять дней. Нам нужно продержаться пять дней. После этого всё изменится.»

Голос Валида Усташи: «Пять дней? Что же произойдёт через пять дней?»

«Это вас не касается. Выполняйте приказ»

Запись кончилась.

— Пять дней, — повторил император, и в его детском голосе звучала взрослая тревога. — Что-то должно случиться через пять дней. Что-то, что изменит баланс сил в секторе.

Я молчал, но мой мозг уже работал, перебирая варианты. Подкрепление из неожиданного источника. Граус, который обычно не упускает случая похвастаться своими планами, вдруг становится скрытным даже с собственными адмиралами.

— Александр Иванович, — Иван многозначительно посмотрел на меня, — что бы это ни было, мы должны быть к этому готовы. И сыграть на опережение…