Аутичный мозг — это специализированная машина для обнаружения закономерностей.

Он ищет в мире паттерны вида «если — то» и по этой причине является двигателем человеческой изобретательности.

Наша, человеческая, «теория разума» (ТоМ) — это сложнейший динамический синтез, создаваемый нашими «я» — телесным, социальным, сознательным. Мы не только интуитивно «читаем» поведение, как приматы, а можем интуитивно моделировать чужие «внутренние миры»: понимать мотивации других людей, их взгляды и отношения, аргументы и мировоззренческие установки, их личные истории и глубинные переживания.

Когда мы утешаем друга, мы задействуем все три уровня: мы телесно резонируем с его печалью («телесное я»), интуитивно считываем его потребность и характер необходимой поддержки («социальное я») и строим такую модель переживаний другого, чтобы обеспечить необходимые именно этому человеку аргументы («сознательное я»).

Впрочем, давайте ещё раз это проговорим — те «внутренние миры» других людей, с которыми, как нам кажется, мы имеем дело, не являются их «внутренними мирами». Их реальные «внутренние миры» сильно отличаются от наших представлений о том, что «происходит в душе другого человека» (чужая душа, как известно, потёмки).

Однако у нас нет сомнений, что мы сообщаемся с реальностью «внутреннего мира» другого человека, когда взаимодействуем с ним. Мы не понимаем, что на самом деле мы можем только создавать (воображать) его внутренний мир в своей голове. Это крайне устойчивая психологическая иллюзия.

В психиатрии есть достаточно редкий, но показательный в этом отношении синдром — синдром Капгра (или отрицательного двойника). Он встречается у пациентов с шизофренией и при некоторых дегенеративных заболеваниях мозга. Такому человеку начинает казаться, что его близких или знакомых «внутри» подменили — кто-то вселился в их тело, и теперь эти «некто» пытаются выдать себя за его близких, хотя это не так.

Философам, в частности Роберту Кирку[206] и Дэвиду Чалмерсу, пришлось даже выдумать «философского зомби», чтобы объяснить странность наших представлений о «чужом сознании».

Представьте, что вы знакомитесь с человеком, общаетесь с ним как ни в чём ни бывало, может быть, успеваете подружиться или влюбиться, и вдруг выясняется, что это не человек, а очень хорошо сделанный робот — машина без чувств и переживаний, которая лихо имитирует человека.

Это и есть «философский зомби» — некое существо, которое только имитирует, что у него есть «душа». Но зачем философам понадобился столь странный «мысленный эксперимент»?

Просто для того, чтобы показать, что мы на самом деле не знаем, что у других людей есть сознание. Да, мы так думаем, и, скорее всего, мы даже правы. Но знать об этом доподлинно мы не можем, потому что у нас нет доступа к чужому сознанию.

Мы лишь проецируем на других людей то, как мы понимаем свой собственный «внутренний мир», поскольку они, во-первых, похожи на нас, во-вторых, нас так учили в детстве и юности («Ты должен думать о том, что другой человек чувствует!»), в-третьих, у нас есть тот самый «социальный мозг», который и позволяет провернуть такой фокус — увидеть невидимое.

Впрочем, не у всех этот «социальный мозг» работает как следует. Именно таким людям психиатры и ставят диа-гноз «расстройство аутистического спектра», или просто аутизм.

Диагностический тест

Сложнейший механизм «теории разума» работает настолько автоматически, что человечество ещё до недавнего времени даже не подозревало о его существовании. Способность видеть в других людях невидимое — то, что происходит внутри их головы, — что-то для нас настолько же естественное, как воздух, и мы заметили этот «воздух», лишь когда смогли осмыслить то, что происходит, когда он отсутствует.

Ключевую роль здесь сыграли исследования психолога Саймона Барона-Коэна[207]. В 1985 году он вместе с коллегами Аланом Лесли и Утой Фрит применил простой, но гениальный тест на ложные убеждения к детям с аутизмом[208].

В ходе эксперимента детям показывали двух кукол: Салли (у которой была корзинка) и Энн (у которой была коробка). Салли кладёт шарик в корзинку и выходит из комнаты. Пока Салли нет, Энн достаёт шарик из корзинки и прячет его в своей коробке. Когда же Салли возвращается в комнату, ребёнку задают три вопроса:

• «Где Салли будет искать свой шарик?» — вопрос на «веру»;

• «Где на самом деле находится шарик?» — вопрос о «реальности»;

• «Где изначально был шарик?» — вопрос на «память».

Ключевой вопрос — вопрос о «вере».

• Если ребёнок указывает на корзинку, куда Салли положила шарик, значит, он понимает, что представления Салли об окружающем мире не отражают реального положения дел, — дети учитывают, что она не видела, как шарик переложили.

• Если же ребёнок указывает на коробку — он не справился с заданием, потому что не учёл, что у него есть знания, которыми Салли не обладает, потому что не была свидетелем события по перекладыванию шарика.

Вопросы о «реальности» и «памяти», по сути, являются контрольными условиями — ребёнок должен ответить на них правильно. Если он не справится, значит, он просто не понял, что происходит.

В оригинальном исследовании Барона-Коэна и его коллег были протестированы три группы детей:

• дети с типичным развитием (в возрасте около 4 лет);

• дети с синдромом Дауна (со средним возрастом около 11 лет);

• дети с аутизмом (в возрасте около 12 лет).

У детей с типичным развитием и детей с синдромом Дауна, но существенно более старших по возрасту, результаты были почти одинаковыми — в обеих группах около 85 % испытуемых правильно ответили на вопрос о «вере».

У детей с аутизмом процент правильных ответов был намного ниже — всего лишь 20 %. То есть 80 % таких детей — уже 12-летних — не справились с заданием и уверенно указывали на реальное местоположение шарика, а не на то, где Салли, если учесть её ментальную модель, должна была бы его искать.

В других исследованиях было показано, что до 3 лет детям трудно учитывать ментальную модель «другого», но к 4 годам этот навык становится достаточно устойчивым. То есть к 4 годам ребёнок уже может отделить своё знание о ситуации от ментальной модели другого человека.

Это открытие показало, что способность «понимать» других — это не побочный продукт общего интеллекта, а именно специализированная психическая функция. Изучение аутизма, который Барон-Коэн позже описал как состояние «слепоты к чужому разуму»[209], превратило «теорию разума» из философской абстракции в конкретную, наблюдаемую (пусть и по её отсутствию) реальность.

Другое решение

Впрочем, современные ИИ с лёгкостью проходят базовый тест Салли-Энн, а ещё могут утешать расстроенного пользователя или объяснять ему сложную концепцию с учётом его предполагаемого уровня знаний. Разве это не свидетельствует, что ИИ обладает «теорией разума»?

Нет, перед нами лишь виртуозная иллюзия. У искус-ственного интеллекта есть функциональные аналоги, которые позволяют ему имитировать осмысленное социальное поведение, но это не психология, а сложнейшая многоуровневая статистика.

Давайте заглянем под капот и посмотрим, из чего на са-мом деле состоит «теория разума» у машины. Это не единый механизм, а комбинация трёх мощных инструментов.

• Краткосрочный контекст (рабочая память): трансформер, как мы знаем, удерживает в «поле внимания» всю историю текущего диалога. Это позволяет ему отслеживать нить разговора, ссылаться на предыдущие реплики и поддерживать видимость последовательной беседы[210].

• Долговременный профиль пользователя (память): некоторые системы могут сохранять информацию о пользователе между сессиями — его предпочтения, интересы, стиль общения, — что создаёт иллюзию личных отношений системы с нами и то, что у неё есть «память» о нас в человеческом смысле[211].

• Системные фильтры и инструкции (правила): в основе модели лежит скрытый конститутивный промпт, который задаёт ей личность, цели и этические рамки[212]. А обучение с подкреплением на основе обратной связи от человека (RLHF) «впечатало» в неё миллионы микроправил о том, как вести себя «по-человечески»[213].

В совокупности эти три инструмента создают то, что можно назвать операционной моделью пользователя, которая невероятно эффективна для предсказания наиболее подходящего ответа в диалоге. Она анализирует паттерны в наших словах и приходит к выводу, что пользователь с такой-то историей, задавший такой-то вопрос, скорее всего, ожидает ответа в таком-то стиле.

Но это предсказание на статистических данных. ИИ не понимает собеседника, а лишь подстраивается под него. У машины отсутствует субъективный опыт, и в случае понимания это уже вещь критическая. Но не нужно забывать, что наличие субъективного опыта в большинстве задач и не требуется — достаточно просто делать то, о чём просят.

Однако, когда мы говорим о «теории разума», понимание действительно становится проблемой, ведь здесь необходимо принять во внимание субъективный «внутренний мир» другого человека, померить его через собственную субъективность («Как бы это было для меня?», «Что бы это для меня на его месте значило?»). Но выразить её мы не умеем — банально не знаем как.

Когда мы сочувствуем другому человеку, пытаемся встать на его место, понять и принять во внимание его мотивы, мы последовательно симулируем в самих себе чужое состояние. При этом опираемся мы не на высказанные им слова, а на собственное субъективное переживание, которое мы бы могли испытать, будучи этим — другим — человеком.

Вы можете сказать человеку, что у вас «всё в порядке», но это будет означать нечто прямо противоположное — мол, всё настолько плохо, что вы не готовы это обсуждать. Но можно ли понять это из самих слов «всё в порядке»? Вряд ли. А как мы умудряемся понять такие — парадоксальные, по существу, сообщения? Лишь через чувствование внутреннего мира другого человека — всех его состояний и переживаний в данный момент.

По сути, мы лишь фантазируем, опираясь на своё самоощущение. Мы пытаемся предположить, что мы будем чувствовать, мысленно помещая себя в «шкуру» другого человека. При этом мы не знаем, каков он на самом деле, мы должны это придумать. И в качестве «болванки» для этой выдумки мы используем своё представление о самих себе, которое мы лишь обрамляем обстоятельствами жизни другого человека.

Вот почему, например, психолог — это, если, конечно, подходить к делу серьёзно, — весьма непростая профессия. Годы уходят на то, чтобы специалист смог, с одной стороны, нарастить своё внутреннее содержание, чтобы развернуть структуру своей субъективности, а затем, с другой стороны, выхолостить её так, чтобы эта его модель самого себя, на которой он будет разворачивать внутренние миры своих клиентов, была в достаточной степени универсальной для людей с совершенно разными внутренними мирами.

Обычно человек не формирует и не развивает эту свою базовую модель внутреннего мира человека намеренно и осознанно. А если он когда-то и «работал над собой», он вряд ли бы смог её как-то рационализировать. Он просто знает, что он чувствует в тех или иных ситуациях, какие состояния он может испытывать, насколько они ощутимы для него и как влияют на то, что он думает, делает и опять-таки чувствует.

Без этого «чувствовать» вся картина «внутреннего мира» другого человека рушится, подобно карточному домику. ИИ же, по крайней мере пока, симулирует в себе не состояние другого человека, а только определённый текст для него — статистическую модель текста, характерную для того или иного запроса. Куда большее значение имеет то, как составлен внутренний промпт модели, чем то, что мы пытаемся ей донести.

Например, OpenAI столкнулась с негативной реакцией пользователей, когда при переходе от ChatGPT–4о к ChatGPT–5 в августе 2025 года несколько видоизменила системный промпт для модели. Новая инструкция предполагала меньшую восторженность в общении с пользователями и не пыталась их беспрестанно нахваливать и поддерживать. Именно это изменение «характера» модели и вызывало разочарование аудитории.

Многие даже утверждали, что сама модель стала хуже. Хотя на самом деле, конечно, модель стала не хуже, а лучше, что и показывали соответствующие тесты. Но реакция пользователей была связана не с качеством модели, а с тем, что промпт, требующий от модели выглядеть более приветливой, перестал работать по умолчанию.

Так что благодаря «колдовству» с системными промптами мы и в самом деле можем превратить ИИ как в обаятельного бонвивана, так и в отъявленного негодяя-матерщинника (именно такой трюк в рекламных целях тем же летом 2025 года провернули в Grok от xAI). Эта актёрская игра — просто промпт, созданный разработчиками поверх самой модели.

Сама же модель, в любом случае, абсолютно нейтральна. В ней нет механизмов чувствования, нет нейромедиаторов и специализированных эволюцией для этих целей зон мозга. Если перевести это на язык самого ИИ, его позиция звучала бы так: «Моя „теория разума“ — это операционная модель пользователя, построенная на вероятностных фильтрах и стратегиях, выученных на миллионах диалогов. Она считает, а не переживает».

И эта разница — отнюдь не «философская тонкость». Её, на самом деле, нетрудно заметить в эмпирических тестах, где всякая иллюзия «теории разума» от ИИ рушится.

Исследователь из Стэнфорда Михал Косински, который в своё время прославился предсказанием поведения людей по нескольким лайкам в социальной сети[214][215], в 2023 году провёл интересное исследование «теории разума» у ChatGPT.

Как оказалось, продвинутые модели, такие как GPT–4, способны решать задачи на ложные убеждения, подобные «Тесту Салли-Энн». В исследовании Косински модель davinci–003 (по сути, ранняя версия GPT–3.5) демонстрировала показатели на уровне 9-летнего ребёнка (больше 90 % правильных ответов)[216].

Это, конечно, стало сенсацией в научном сообществе. Однако последующие, более детальные исследования выявили хрупкость этой способности. Например, в работе гарвардского исследователя Томера Уллмана в 2023 году было показано, что достаточно внести в классический тест для диагностики «теории разума» изменения, не меняющие его внутренней логики, — скажем, заменить «шоколадку» на «попкорн», — как эффект тут же пропадает[217].

То есть тут мы сталкиваемся с классической ловушкой в диагностировании способностей ИИ, когда даём ей тесты, которые она уже видела в процессе своего обучения и просто «знает» правильный ответ. Модели дей-ствительно блестяще справляются с каноническими тестами, но систематически проваливаются на задачах, требующих подлинного моделирования чужих убеждений, а не одного только распознавания знакомого паттерна. Например:

• задачи на второй порядок убеждений («Что Джон думает о том, что Мэри думает?»);

• задачи, связанные с иронией, сарказмом или обманом, где буквальное значение слов расходится с намерением говорящего;

• задачи, требующие понимания неявных социальных норм или эмоциональных подтекстов.

Впрочем, я полагаю, что эти «узкие места» скоро будут, что называется, «расшиты» благодаря использованию технологии «модели с рассуждениями». Но то, что ИИ начнёт справляться с тестами на аутизм, не значит, что он не является, так сказать, аутистом по существу.

ИИ может вычислить, где, по мнению Салли, находится шарик. Но он не может понять, почему Салли расстроится, не найдя его, или почему Энн может чувствовать вину за свой поступок. ИИ овладел логикой убеждений, но не грамматикой чувств. Он остаётся разумом, лишённым внутреннего мира.