Всякая великая технологическая революция начинается с одного гениально сформулированного вопроса. В отношении искусственного интеллекта этот вопрос был сформулирован Аланом Тьюрингом в 1950 году на страницах философского журнала Mind: «Я предлагаю, — писал Тьюринг, — рассмотреть вопрос: „Могут ли машины мыслить?“»

Впрочем, то, что последовало за этим, было не ответом, а гениальным философским манёвром, определившим ход всей последующей истории.

Тьюринг осознавал, что сама эта постановка — метафизическая ловушка. Чтобы ответить на неё, пришлось бы сначала дать исчерпывающие определения терминам «машина» и «мыслить», что неминуемо завело бы дискуссию в непроходимые топи многовековых философских споров.

Вместо этого он делает радикальный ход: «Этот новый вопрос я предлагаю назвать „Игрой в имитацию“»[132].

Суть игры: человек-судья ведёт текстовый диалог с двумя скрытыми от него собеседниками — человеком и машиной. Если по истечении времени судья не может с уверенностью определить, кто из них машина, то можно считать, что машина прошла тест.

Тьюринг, по сути, заявил: если нечто ведёт себя неотличимо от мыслящего существа, то для всех практических целей оно и является мыслящим. Мы переходим от вопроса о внутренней, недоступной нам сущности к вопросу о внешнем, наблюдаемом поведении.

Этот ход стал выстрелом стартового пистолета для технологической золотой лихорадки. Само название — «Игра в имитацию» — оказалось пророческим. Вся последующая история искусственного интеллекта стала грандиозной, растянувшейся на десятилетия игрой в имитацию человеческого разума.

Не имея полного чертежа того, как работает наше мышление, мы пытались воспроизвести его по частям, имитируя те его аспекты, которые казались нам ключевыми.

Эта игра разворачивалась в три большие волны, каждая из которых была продиктована своим, доминирующим на тот момент представлением о природе интеллекта. Первая стратегия в этой игре была самой очевидной: имитировать нашу способность к логическому рассуждению.