«Предупреждение: это заготовка статьи о человеке. Вы можете помочь Википедии, дополнив ее. Мессион – псевдоним франкоязычного поэта, чья личность не установлена. Он стал известен после публикации в созданной Адриеном Стернером социальной сети «Анти-Общество» сатирического стихотворения «Плеймобиль!», которое высмеивает Антимир, изобличая виртуализацию общественных связей. Скрытый смысл стихотворения остается предметом многочисленных интерпретаций».

На этом статья в Википедии про Мессиона кончается. В целом добавить пока и нечего: это вся имеющаяся на сей день информация. Дать редакторам статьи дополнительный материал – эта задача всецело ложилась на Жюльена. Нужно было как можно скорее приниматься за работу, следуя советам, которые Стернер изложил во втором, заметно более длинном письме: «Как только станете знаменитостью, – настоятельно рекомендовал глава Heaven, – живите затворником. Вы больше не сможете спокойно выйти в Антимире на улицу так, чтобы вас не окликнули, не сфотографировались с вами, не набросились с интервью… Если уступите искушению и решите порадовать фанатов, ваша тайна раскроется за пару недель, и о вас все забудут. Вы богаты, а потому обоснуйтесь в каком-нибудь укромном месте, но в самом центре Нью-Йорка: так вы будете в оке тайфуна. Особенно остерегайтесь встречаться или общаться с друзьями. Из дома выходите только при крайней необходимости, и всегда скрытно. Также не публикуйте по нескольку стихотворений разом. И смело замолкайте на месяц-другой, если в том есть потребность».

Жить «в оке тайфуна»… Только одно место в Нью-Йорке подходило под это описание: верхний этаж «Мандарин Ориентал», к которому Мессион все больше привязывался. Он решил переоборудовать три президентских номера таким образом, чтобы они сообщались между собой, и телохранители могли жить в комнатах, смежных с его спальней. Почти месяц он не покидал этой золотой клетки. Жюльен подключался каждый день, в десять вечера: не рискуя выходить на улицу, Мессион довольствовался панорамными видами или читал, что пишут о нем в анти-СМИ.

Все остальное время Жюльен писал стихи. Он садился за стол перед чистым листом А4 и вооружался гелевой ручкой. Поначалу он не знал, о чем будет стихотворение. В голове сидело только смутное представление или тема, от которой он думал отталкиваться, хорошо звучащее слово, приглянувшийся образ. Он напитывался тишиной комнаты и, не напрягаясь, даже не пытаясь сосредоточиться, позволял словам самим собираться на бумаге в наклонные синие строки. Постепенно рождалась первая и задавала тон. Из нее проклевывалось что-то вроде музыки, мелодии без нот, которая теперь крутилась в голове. Незаметно для него ритм начинал укачивать, подчинять себе мысли, мозг подстраивался под него, и кусочки фраз приходили сами: ему казалось, он вылавливает их из воздуха комнаты, извлекает из царящего вокруг покоя. Раскладывает их на бумаге, и слова тут же клубятся, сцепляясь метафорами. Образы, поначалу путаные, упорядочиваются и проясняются, переплетаясь друг с другом. Записывая их, он чувствовал, будто и сам отмывается от какой-то мути и, приручая их, легчает вместе с ними.

На правку стихотворения могло уйти двадцать минут, или час, или целый день. В такие моменты он терял чувство времени. Единственным, что на него указывало, был двусторонний лист, заполнявшийся с невозмутимостью песочных часов. Постепенно соотношение синего и белого на нем менялось до противоположного. Чернила отвоевывали территорию, то там, то тут расходясь метастазами слов, стрелочек, зачеркиваний и сносок. Метафоры расползались во все стороны, а побежденная белизна листа отступала и вскоре жалась лишь по краям и между строк. Когда место, чтобы писать, кончалось, Жюльен вставал, делал кружок по своей студии и зачитывал черновик вслух. Когда говоришь в одиночестве, все видно яснее. Стоило стихам зазвучать, как он однозначно распознавал все ценные места и весь шлак. Затем он переписывал их на чистый лист. Теперь задачей было упростить, укоротить, прояснить все, что трудно для восприятия. Когда ему казалось, что текст наконец отшлифован, он включал компьютер. И передавал эстафету Мессиону: отныне стихи принадлежали ему.

Весь сентябрь он продолжал разрабатывать жилу «Плеймобиля!». В каждом новом стихотворении чередовал поучительный и язвительный тон. Например, «Хештеги» сплошь проникнуты мотивом рабства. Там Мессион заигрывал с образами из теорий заговора, намекая на некие «темные силы» или анонимные «сети». Случалось ему и прямо призывать к ненависти («И проклинайте свет…»). Такая внезапная неистовость, вкупе с поэтикой, где соседствуют виртуальные «помойки» и «вопиющие пупы», придавала его стилю остроты. Но порой его стихи, напротив, звучали как шепот, обреченная жалоба, – например в последней строфе «Листая ленту», где поэт говорит о тщетности своих усилий («Внимание привлечь пытаясь понапрасну…»). Также Жюльен метался между речью от первого лица, безличным регистром и обобщенным «мы», – и каждый из вариантов тянул в свою сторону, звуча то частной исповедью, то критикой роботизированного общества отчуждения, то пощечиной читателям. Но несмотря на все различия, суть не менялась. Стихи всегда описывали человечество, в котором ничего человечного не осталось.

В заглавиях Жюльен, как правило, отсылал к конкретным знакомым действиям: листать ленту в соцсети, обмениваться комментариями с подписчиками, ставить хештеги. Эти образы, как впадающие друг в друга реки, вели к одному и тому же мраку. Соцсети постоянно описывались как заводы, производящие страдание, как механизмы для отупления, как устройства для загрязнения умов. В еще неизданном – то есть не опубликованном в Анти-Обществе – стихотворении Жюльен издевался над взрослыми людьми, которые как подростки шлют друг другу смайлики вместо того, чтобы общаться. Он начал такой строфой со сбитым метром:

В тот период Жюльен избегал верлибра, пристрастившись к александрийскому стиху. Не то чтобы он сильно симпатизировал классицизму, просто чувствовал: писать что хочется выходит свободнее, если подчиняться какому-то условию – любого рода, лишь бы оно держало его в узде. Вскоре эти барьеры – количество слогов в строке, за которое нельзя выходить, и цезура – стали ему лучшим подспорьем. Если строчка укладывается в шесть стоп и слова через край не вываливаются, значит, он пишет стихи. Если, напротив, он выходил за рамки, текст превращался для него в хаотическое нагромождение строк. А вот насчет содержания его, напротив, ничего не смущало. Конечно, он понимал, что другие, более талантливые люди, писали до него стихи с начала времен. Вероятно, он незаметно для себя перенимал образы других, неизвестных ему авторов, когда вдруг находил метафору… Возможно, в бессознательном пситтацизме он нанизывает одно за другим самые затертые общие места «из книг». Но, откровенно говоря, ему было неважно. Он не пытался понять, насколько ценны его творения, нов он или банален, шарлатан или гений. Единственное, что имело значение, – выплескивать себя на чистый лист. К тому же здесь, в Ренжи, не было места для книжной поэзии. Поэзия витала вокруг, в его смартфоне, за окном, на улицах и в соцсетях. Поэзия бетона и пикселей, пустующих булочных и толп лайков. Поэзия, которая высекается, когда вмещающие мир экраны сталкиваются, жестко и тупо, с полнейшей серостью города без прохожих. Поэзия, в которой слова сходятся, чтобы попытаться высказать правду об искусственных связях.

Иногда Жюльен все же решал навести справки о своей новой профессии и вбивал в Гугл «современная французская поэзия». Ему попадались статьи, приходящие примерно к одним выводам. Конечно, говорилось в них, литературное наследие французского языка неразрывно связано с именами гениальных поэтов: Ронсара, Гюго, Бодлера, Арагона, Жене. И о них, без сомнения, знают во всем мире. Разумеется, были и другие крупные имена. Очевидно и то, что французы до сих пор не прочь поживиться поэзией в социальных сетях. Однако статистика говорит за себя: среди всех книг, продаваемых за год, поэтические издания составляют лишь 0,2 процента. Что еще любопытнее, такой поэтический спад характерен только для Франции. В других странах вроде Испании, Японии, Штатов, арабского мира или того же Израиля интерес к поэзии все еще не угас. Только во Франции она успела достичь своего пика и погрузиться в сон. Конечно, есть исключения, живые и признанные поэты, чьи стихи переводят за рубежом, но эти отдельные случаи лишь подчеркивают общую тенденцию. Принимаем мы это или нет, видится ли подобное пренебрежение удручающим или, напротив, неизбежным, но факт остается фактом: поэзия как искусство и как стиль жизни оказалась в радикальном меньшинстве. Жюльену всегда было неловко читать такие статьи. В душе у него копошился простой вопрос. И смущало его то, что он никак не мог на него ответить. Почему он? Или, скорее, почему Мессион?

Как-то в конце сентября Жюльен написал за день больше обычного. На улице некоторые деревья уже стояли без листьев, но до Ренжи еще долетали последние конвульсии лета. К пяти вечера он дошел до площади Генерала де Голля, выпить кофе в забегаловке, принимающей спортивные ставки. Терраса сверкала под слепящим солнцем. Дети возвращались из школы отдельными группками, играя в классики на пешеходных зебрах. За соседним столиком сидела компания пенсионеров; под пастис с оливками на блюдечке они вспоминали жизнь, травили сальные анекдоты, рассуждали, что скоро дожди и конец теплой погоде. Притом одна пожилая дама не спускала с Жюльена глаз. Что это она, следит за ним? Или они знакомы? Может, она вела занятия у него в консерватории, или это мать его ученика, или соседка по дому? Нет, он ее точно раньше не видел. Тогда что? У него что-то не так с лицом? Из носа торчат корочки? Плохо побрился? Салат застрял между зубов? Жюльен сделал селфи и приблизил снимок. Ничего необычного. У него кончились версии. Та женщина ела его глазами, и все.

А вдруг она узнала в его чертах лицо Мессиона? Выходя на улицу, Жюльен часто думал о том, что статистически почти каждый третий француз – его читатель. Прямо сейчас, на этой площади, наверняка есть те, кто, сам того не зная, им восторгается. Интересно, если он вдруг встанет со стула и прокричит, кто он такой на самом деле, как поведут себя люди? Нужно лишь выкрикнуть имя. Зачитать стихи. И слухи поползут. В соцсетях наверняка разлетится новость, что Мессиона зовут Жюльен Либера.

Но, с другой стороны, хочет ли он этого? Прав был Генсбур: маски вещь полезная. К тому же, если он решит покончить с анонимностью, Антимир удалит его аккаунт безвозвратно, это написано в пользовательском соглашении черным по белому: он потеряет источник доходов и все свои вложения. Так зачем разрушать чары известности, хоть и обидно, что ему ею не насладиться?

Спустя минут двадцать пожилая дама из-за соседнего столика прервала его размышления.

– Молодой человек, – обратилась она к нему, – у вас банковская карточка упала.

Ложная тревога. Он поблагодарил ее и попросил счет. Вот в чем была главная нелепость: его знали миллионы, но никто не узнавал.

Вернувшись домой, Жюльен вошел в Антимир. Мессион в окружении телохранителей покуривал сигару на террасе, в собственных апартаментах. Снаружи жизнь била ключом. Строящиеся небоскребы стояками уходили в горизонт. На улицах мелькали тигровые пятна такси. Внизу, у крыльца отеля, собиралась толпа: фанаты Мессиона.

Вот уже месяц они высматривают, когда он покажется в окне спальни, на террасе на крыше, за шторой… Каждый раз, когда мелькал силуэт их кумира, они давали залп скриншотов, которые публиковались в сети на радость желтой прессе. С тех пор как умерли Майкл Джексон и Джонни Холлидей, в наших западных краях еще не наблюдалось такого массового обожания людей творчества. Храня верность предписаниям Стернера, Жюльен не велся на это и не вступал в игру. Но в тот вечер, разглядывая толпу, он решил покончить со своим отшельничеством. В следующую пятницу он почтит присутствием Колумбийский университет, который хотел пригласить его на конференцию, посвященную его поэзии. Мессион был божеством, так что нечего ему прозябать в тени очередную неделю.