Казань переживала нелёгкие времена. Московиты хоть и не переходили границы ханства, но неизменно держали войска во Владимире и Муроме. Постоянная угроза тяжким бременем ложилась на страну, казанцы жили в ожидании беды, и это ощущение со временем только усиливалось. Сююмбика пыталась удержать поводья власти над ханством, но оно подобно большому кораблю, потерявшему руль, неслось к штормам и невзгодам. Женская рука была слаба, а эмиры, похвалявшиеся своей мужской доблестью, не пытались её поддержать, а лишь уподоблялись торговкам с базарной пощади, которые делили доходные места и привилегии. Ханум призывала их, – спорящих и грызущихся, – одуматься, вспомнить о неминуемой беде, грозящей родным землям.

– Будьте едины, и враг не сломит нас! Копите силу в улусах своих, ибо близок день, когда придётся встать на защиту Казани!

Она бросала слова словно в пустоту и видела вокруг равнодушные лица и пустые глаза. Вельможи не желали слушать женщину. Ханум распускала диван и долго сидела на троне без сил, тяжёлая ноша, которую она взвалила на себя, пугала, ведь ни один из могущественных эмиров не вставал рядом и не подставлял своё плечо. Карачи словно не видели грозовой тучи, бурлившей на границах ханства, а она ощущала опасность, исходившую от Москвы. Недаром царь Иван не ответил на её речи о мире, неспроста копил он силу в Муроме и Владимире. Она вызывала Кучука в слепой надежде найти поддержку у него, но крымец на все её страхи лишь смеялся:

– Что с того, что придут урусы под Казань? Они приходили не раз и поворачивали обратно! Им не по зубам неприступные стены, и пушек у нас хватает, ханум. Напрасны ваши страхи, это всё женское.

В словах Кучука слышался оттенок лёгкого презрения. «И он не считается со мной, – в отчаянии думала Сююмбика. – Он готов пустить врага на казанские земли, только бы не обращать внимания на слова женщины. О Аллах, как все они слепы! Дай же им глаза, а мне дар красноречия, чтобы смогла я достучаться до их чёрствых душ!»

Весной казанская ханум направила в Москву посольство. Во главе поставила того, кто более всех в ханстве ратовал за мир, – прославленного Мухаммадьяра. Поэт был совестью её народа, он первым поддерживал решения Сююмбики по ослаблению налогового бремени, улучшения жизни простых людей. Знатнейшие члены дивана, да и оглан Кучук считали всё это блажью ханум, заигрыванием с чернью, недостойной их высочайшего внимания.

– Мы потеряем на этом немало денег, – ворчал главный казначей ханства. – Скоро речка налогов обмелеет и станет напоминать скудный ручей.

Кучук высказался ещё прямей:

– Если высокородная ханум считает, что этим задобрит жалких людишек, то она ошибается. Чернь понимает лишь язык силы и плети. Если толпу задабривать халвой и шербетом, то однажды она возомнит себя равной вельможам и откусит палец дающего.

Сююмбика-ханум не нашлась, что ответить оглану, но затаила на него обиду. Он, призванный ханом Сафой помогать ей, постоянно не соглашался с указами госпожи, а его высокомерие, с каким он разговаривал со своей повелительницей, становилось невыносимым. Как далёк был от неё крымский оглан, так понятен и близок по духу Мухаммадьяр. Она зачитывалась его нравоучительными поэмами-притчами, в них Мухаммадьяр сочувствовал бедам и тяготам жизни своего народа, требовал справедливости от правителей. Поэт в своё время стоял костью в горле Сафа-Гирея. Повелитель, не терпевший, чтобы ему перечили, готов был выслать Мухаммадьяра за пределы ханства. Но поэт находился под личным покровительством ханум, и хан не стал вступать в конфликт с любимой супругой по столь ничтожному поводу. Однако однажды он высказал своё мнение Сююмбике:

– Тогда как всех правоверных нашей земли мы призываем на газават[122], ваш Мухаммадьяр, ханум, считает лучшим выходом объявление газавата своим пороком. По его словам, наши худшие враги – это жадность, лень и зависть, а не кяферы.

Поэт и сейчас не отступал от своих утверждений. Даже на заседании дивана, выслушав разгневанные речи эмиров, которые клеймили урусов и поносили их веру последними словами, Мухаммадьяр не побоялся заявить:

– Вера кяферов не может быть злом против правоверных. Они своей неверностью вредят только себе. Если ты кяфер, это не значит, что враг. С урусами можно говорить и договариваться.

– Вот попробуй и договорись! – после долгого молчания изрёк оглан Кучук. – Наша ханум собирает посольство в Москву, поезжай с ними.

Она промолчала тогда, но Мухаммадьяр разговора не забыл и послал госпоже своё согласие на отъезд.

Сейчас поэт стоял перед ней в простой опрятной одежде с белой чалмой на голове. Он ничем не напоминал важного илчи, скорей благочестивого суфия, кем был и оставался всю свою жизнь.

– Прости, Мухаммадьяр, – сказала госпожа, – слышала я, желал ты отречься от земной суеты и в последние годы стал муджавером[123] тюрбе великого хана Мухаммад-Эмина. Но твой народ, Мухаммадьяр, взывает к тебе, твоя Земля просит послужить ей.

– Нет ничего почётней, чем служить своей родине и народу, ханум. – Поэт оборотил к Сююмбике спокойное лицо. – Для дела чистого и благородного готов я и жизнь положить. Мухаммадьяр достаточно пожил на этом свете, достаточно сказал, он отправится в логово противника с желанием добыть мир, который необходим Казани, как глоток свежего воздуха.

У ханум навернулись слёзы на глаза, ей не пришлось много говорить и убеждать, чуткое сердце Мухаммадьяра всё понимало само. Она отправилась проводить посольство до самых ворот, глядела вослед долго, не чувствуя зябкого ветра, тянувшего с реки. Сююмбика шептала оберегающие молитвы и просила еле слышно:

– Возвращайся скорей, Мухаммадьяр. Возвращайся, верный сын своего ханства, да пребудет с тобой Аллах.

Мухаммадьяр прибыл в бурлящую Москву весенним дождливым днём. Столица, несмотря на непогоду, кипела от раздуваемых страстей. Повсюду – на больших торжищах, площадях, в боярских хоромах и простых избах – разговор шёл о войне. Обсуждали намерения царя Ивана идти на татар. И в церквях неустанно призывали отомстить безбожным басурманам, которые многие столетия изгалялись над православными. Люди, стоя в душных соборах, плакали, не в силах слушать душераздирающие описания мук томившихся в казанском рабстве христиан. На площадях, по странному стечению обстоятельств, появлялись жители приграничных земель и рассказывали о зверствах татар, об опасной жизни бок о бок с коварными соседями. Под конец долгих речей, которые слушались толпой со вниманием, неизменно добавляли:

– Сгиб их царь Сафа, но растёт в царских теремах выкормыш его! Сейчас волчонок мал, а завтра поднимет голову и, сговорившись с крымцем, придёт на нашу русскую землю отвоевать её, как воевали татары со времён кровавого Батыги[124].

В толпе кто-то истерично, с надрывом заплакал:

– Натерпимся опять с детками малыми, а то угонят их в неволю басурманскую и пропадут все до единого. Так помолимся же за батюшку нашего царя, на него, защитника русских земель, уповаем!

Посольство Мухаммадьяра остановилось на Татарском дворе. Сидели в доме, не показываясь на улице, ждали, когда царь сам призовёт их на аудиенцию. А Иван IV заставлял ждать. Бакши не раз переписывал челобитную, всё опасался оскорбить неосторожным словом государя московитов. Наступало лето, а царь всё безмолвствовал. В одну из ночей разъярённая толпа пришла на Татарский двор с факелами, дом запалили с трёх сторон. Казанцы попрыгали из окон, но их схватили и потащили на расправу. Избитых и покалеченных послов выручили стрельцы, под охраной привели на Царский двор, где Иван IV, накинув на плечи кафтан, вышел им навстречу. Он с равнодушием взглянул на закопчённые, окровавленные лица:

– С чем явились, казанцы?

Мухаммадьяр выбрался вперёд, в толмаче он не нуждался, изучил язык урусов давно и ответил складно:

– Явились мы к твоему порогу, господин, с добром и миром, а ты встречаешь нас сварой и позором.

– Чернь взбунтовалась, – лениво бросил царь. – А всё от того, что переполнилась чаша терпения народа, не желает Русь более терпеть набегов татарских.

– Казань не единый раз вопрошает тебя о мире, великий государь. Если не кривишь душой и хочешь истинного мира, протяни свою руку!

Иван нетерпеливо мотнул головой:

– Хотите мира, так примите хана из моих рук. Пришлю к вам правителем Шах-Али и воевод московских. Смиритесь – не быть войне, а нет…

Молчание воцарилось на дворе, и дышала угрозой сама тьма, таившаяся по углам, не освещённым огнём факелов. Мухаммадьяр ощутил, как отступили за его спину казанцы, никто не посмел вымолвить слова. Поэт опустил голову, тяжесть легла на сердце, он видел, какие бы слова ни были произнесены сейчас, царь урусов не даст мира. И даже ненавистный Шах-Али, которого, как занозу под ноготь, загоняют в Казань, является упоминанием свободолюбивому народу – вот ваш удел: вечное поклонение и вот правитель, достойный вас.

– Чем же не угодил нынешний повелитель, государь? – тихо вопросил Мухаммадьяр.

– Что за государь? Неразумный мальчишка! – с презрением отвечал Иван.

– Но и ты, великий государь, вступил на трон в малом возрасте, и тебя поддерживала матушка твоя.

Глаза московского государя гневно полыхнули, словно само сравнение показалось ему богохульством:

– Ваш хан, как глиняная свистулька, выставляется на обозрение всякий раз, когда надо показать его народу! А на деле на троне сидит развратная баба, полюбовница крымская! Наслышаны мы в Москве о шашнях царицы с Кучуком Крымским.

Покачнулся Мухаммадьяр, сжались невольно кулаки. Не сам, казалось, а оскорблённая низкими обвинениями душа заговорила строками, писанными когда-то:

Ноздри молодого царя раздулись от бешенства, он глядел на дерзкого казанца и каменел от ярости. Хотелось крикнуть, приказать немедля бросить татарина на растерзание дворовым псам, но кто-то дотронулся до руки, и царь, обернувшись, наткнулся на безмятежные глаза жены.

– Что случилось, сокол мой? Что за люди?

Иван обнял жену за плечи:

– Шла бы ты спать, Анастасия. Здесь татары пришли, жалуются, что дом их пожгли. Что им делать в Москве, пусть отправляются в Муром. Там Шах-Али сидит с войсками, туда и ответ дадим на челобитную.

Провожая царицу, Иван обернулся, недобрым взглядом окинул Мухаммадьяра:

– А ты, татарин, в Муроме хану Шах-Али покажи свою доблесть. Коли поклонишься в ноги касимовцу и пригласишь на ханство, прощу твои дерзкие речи. А не поклонишься – иной будет сказ!

И подал знак стрельцам, кинувшимся тут же на казанцев.