Уже десятый день Сафа-Гирей находился в Хаджитархане у хана Абдур-Рахмана. Гостеприимный повелитель встретил казанского изгнанника с распростёртыми объятиями. Он участливо выслушал рассказ о бунте черни и предательстве казанских вельмож, просьбе Сафа-Гирея оказать военную помощь не отказал, но попросил подождать, пока его гонцы соберут степных удальцов.
– А вы, дорогой брат, погостите в Хаджитархане, – сказал Абдур-Рахман. Он окинул взглядом город, раскинувшийся под окнами дворца, обвёл его щедрой рукой: – Здесь всё ваше, Сафа.
Но несмотря на гостеприимство Абдур-Рахмана и его щедрые посулы, казанский хан оставался невесел. Тяжкие думы скручивали угрюмую складку на лбу Сафа-Гирея, ввергали в пучину сомнений и страхов: «А если не вернуть уже трона, не увидеть более Казани. Как взглянуть тогда в глаза Сююмбики, как осмелиться прибыть ко двору Юсуфа?»
Стремясь развеселить гостя, хаджитарханский господин затеял игрища. Весь день на заснеженной равнине, похваляясь удалью, соревновались воины; джигитовка, скачки, стрельба из лука, метание копья – во всём преуспел крымец Кучук. Полученную награду – драгоценную саблю из рук самого хана Абдур-Рахмана – преподнёс с поклоном Сафа-Гирею:
– Примите, повелитель, от верного вашего воина свидетельство силы, удали и ловкости. Пусть от вашей гвардии осталась лишь горстка, но брось эту горстку, как зерно, в плодородную почву, и взрастёт тумен! Направьте багатуров в битву жаркую, и сложим мы Казань к вашим ногам. А сабля эта пусть срубит головы врагов и недругов, устроивших измену за спиной своего повелителя!
У Сафа-Гирея сверкнули глаза, дух, утерявший свою воинственность, воспарил. Он принял клинок из рук Кучука, вскинул над головой, сжимая в ладонях:
– Клянусь, предатели поплатятся! А кто пойдёт за мной – оденутся в бархат и шелка, взлетят соколами над стаей ворон, станут выше мурз и беков!
Крымцы закричали первыми:
– Мы с тобой, великий хан! Вперёд, на Казань!
За ними подхватили клич и хаджитарханцы.
Вскоре хан Сафа прощался с Абдур-Рахманом. Степная вольница в две тысячи человек ожидала его за воротами города. Крепко обнявшись с повелителем Хаджитархана, Сафа-Гирей промолвил:
– Я никогда не забуду тебя, мой брат!
Хаджитарханец хитро прищурился:
– И мои беи бывают строптивы. Если настанет черёд Абдур-Рахмана покинуть свой удел, я буду надеяться на тебя, Гирей.
– Клянусь священным именем предков, мои воины станут твоими!
Казань открылась взору на исходе зимы. Город, утопавший в снегу, высился непреодолимой твердыней. Разумом изгнанный хан понимал: две тысячи всадников – несерьёзная угроза для такой неприступной крепости, какой была Казань. Но надежда тлела незатухающим огоньком, крепко надеялся Сафа-Гирей на оставшихся в столице верных людей. Хаджитарханцы раскинулись на берегу привольным станом, хозяевами разъезжали вдоль Казан-су, поглядывали на горожан, скопившихся на стенах. Сафа-Гирей медлил; каждый день с замиранием сердца он ожидал, что распахнутся древние, обитые железом ворота, и казанцы, смирившись, выйдут поклониться своему повелителю. Но время шло, а чуда не происходило. От слободских жителей, захваченных в плен и допрошенных с пристрастием, стало известно, что столица жила без правителя, во главе ханства стояли сеид Беюрган и эмиры Кадыш с Чура-Нарыком. Перехваченный гонец сообщил, что в Москву отправился шейх Гамет за ханом, назначенным великим князем править Казанской Землёй. Разъярённый Гирей изрубил пленного гонца саблей, дарованной Кучуком.
– Предатели! Они готовы встать на колени перед урусами, но не впускают в город меня!
А дни шли, текло неумолимое время, прибавлявшее к неудачам хана Сафы новые напасти. Хаджитарханцы пограбили и пожгли все окрестности и начали выражать явное недовольство своим бессмысленным стоянием под Казанью. Он слышал их ропот повсюду:
– Разве можно взять такую крепость без пушек?
– Кто обещал одеть нас в шелка и бархат? Сегодня нам пришлось хлебать просяную похлёбку, так недолго и ноги протянуть.
– Скоро весна, потекут дороги, и мы застрянем здесь надолго.
Пришлось и хану Гирею признать свою неудачу и отступить прочь от Казани. Путь его лежал в Ногайскую степь, но к землям Мангытского юрта вели городки и аулы ханства, и хаджитарханцы, стремясь наверстать упущенное, грабили и жгли всё вокруг. Сафа-Гирей не вмешивался. Воины должны были получить свою долю, да и проучить строптивых казанцев не мешало.
Степь встретила отверженного хана внезапно наступившей весной, но пробуждение природы не возвышало, каждый шаг к Сарайчику давался Сафа-Гирею с трудом. Страдали его гордость и самолюбие. Если бы он мог повернуть назад и не встречаться со своенравным беклярибеком, но в Сарайчике жила Сююмбика, а женщина эта манила его к себе сильней непокорной Казани. Ждёт ли она его, простила ли неудачи и промахи мужу, которому всегда клялась в любви? «Если Сарайчик примет меня неласково, заберу жён и детей и отправлюсь к дяде Сагибу в Крым. Родная земля дала мне жизнь, она же даст силы, и я овладею ханством, вышедшим из-под моей руки!» Сафа-Гирей твердил это как заповедь, как заученную молитву. Но таил надежду, что всё обойдётся, и Юсуф примет зятя с благосклонностью.
А Казань в эти дни подписывала клятвы верности новому хану. Великий князь московский дал в повелители изгнанного когда-то Шах-Али. Избраннику минуло сорок лет, но со времён юности касимовец мало изменился – стал он ещё уродливей, обрюзг и напоминал расплывшегося евнуха. Такой повелитель не шёл ни в какое сравнение с красавцем из рода Гиреев, но он являлся залогом мира с русским правительством, и Казань с нетерпением ожидала его.
Шах-Али получил благую весть ранней весной. Хан опустился на молитвенный коврик и обратился в сторону Кыблы, молился долго и усердно. Двадцать пять лет стремился Шах-Али к этой цели, с тех пор, как разгневанные казанцы его, ещё совсем юного, изгнали из ханства, все мечты касимовца были о возвращении. Он обманывался сладкими посулами и обещаниями московских князей, но призрачная Казань, которую он жаждал заполучить, как прекрасную невесту, уплывала из его рук, а видение рассеивалось подобно дымке. Шах-Али принимался плести нити заговоров: то вёл тайные переговоры с Казанью, то с Ногаями. Однажды вина его открылась, и великий князь повелел под конвоем сослать заговорщика на Белоозеро…
Конница неспешно двигалась по бесконечным дорогам казанских земель. Шах-Али покачивался в седле впереди, не хотелось лишний раз видеться с князьями Палецким и Бельским. Опасаясь за свою жизнь и дальнейшую судьбу, хан и по сей день заискивал перед вельможами московского двора, но как он всех их ненавидел! Эта ненависть возвращала его назад, в страшные события, которым минуло более десяти лет. Вслед за ссылкой Шах-Али последовали аресты близких и верных людей в Касимове. Десятки эмиров, мурз и огланов вместе с семьями оказались в страшных подземельях Твери, Пскова, Новгорода, Орешка и Карелы. В Пскове после пыток палачи удушили семьдесят три человека. Участь жён погибших едва ли была легче. В страшные морозы их погнали к прорубям, где подвергли насильственному крещению, сам владыка Великого Новгорода и Пскова Макарий властвовал над этим. Обезумевших татарок тут же у реки раздавали в жёны православным – ратникам, ремесленникам, заезжим молодцам – каждому, кто тянул руку к вдовам беков и мурз. Три года в горе и страхе провёл Шах-Али на Белоозере, не раз видел он во снях, как к нему врываются убийцы. Но наяву смерть настигла брата Джан-Али, которого Шах-Али считал счастливцем, обласканным судьбой. Тогда Елена Глинская, правящая в те годы Москвой от имени малолетнего князя Ивана, вспомнила о Шах-Али.
Вдовая княгиня и её фаворит опасались утерять московский трон, во всём виделась угроза их владычеству. Великий князь Иван был совсем мал, а князья-удельщики плели заговоры, замышляли перевороты. О том день и ночь нашёптывал Елене любимец Овчина-Телепнёв, и Глинская отдавала приказы. Сначала бросили в тюрьму князя Юрия Дмитровского, следом нацелились на самого Андрея Старицкого. В сложившейся обстановке московскому правительству было не до Казани, но вовремя вспомнили о сосланном Шах-Али. Ему разом возвратили все привилегии и милости, и в декабре 1535 года привезли вместе с женой на великокняжеский приём. Надолго запомнилось хану то посещение московских теремов, как и сам великий князь Иван, ныне уже повзрослевший.
В тот день пятилетний Иван IV, ожидая прихода касимовца, восседал на троне своего отца и болтал не достающими до пола ножками. Хану от самых дверей бросились в глаза эти ярко-красные сафьяновые сапожки. «В ноги, – твердил он себе, – сейчас же броситься в ноги!» Он почти не видел бояр, толпившихся у трона, их высокомерных лиц, с брезгливостью глядевших на исхудавшего касимовца. Зато красивое холёное лицо великой княгини привлекло его взгляд. Глинская в одеждах из золочёной парчи, опушённой чёрным соболем, восседала рядом с великим князем и незаметно рукой пыталась утихомирить расшалившегося сына. Но мальчик не слушал матушки, крутился и строил рожицы Овчине-Телепнёву. Шах-Али с порога бросился на пол, пополз к трону, громко благодарил, плакал и клялся в вечной верности. Малолетний Иван Васильевич с недоумением взирал на касимовца, но вскоре, приняв всё за игру, соскочил с золочёного сиденья. Не успели его удержать ни матушка-регентша, ни бояре-воспитатели, как дитя ударило челом перед опальным ханом, да и назвал себя холопом. Великая княгиня в изнеможении упала назад в высокое кресло трона, бояре кинулись ловить проказника-князя. И кто при этом напугался сим происшествием, могущим иметь неприятные последствия, а кто затаил улыбку.
Не до смеха было и Шах-Али, не всё ли равно, как поступит малолетний великий князь, – поклонится ли, пнёт ногой, лишь бы не лишал его своих милостей. И хану объявили, что отдают ему трон Казани. Несколько дней провёл в столице Шах-Али, ожидал, когда его пошлют на берега Итиля. Но прилетели вести нежданные, что воцарился в городе крымец Сафа-Гирей, и отступил Шах-Али. Московское правительство, занятое внутренней борьбой, не пожелало оспорить права касимовца и возвратило его в мещерский удел. Хан, памятуя о недавнем жестоком наказании, довольствовался и этим. Ещё долгие десять лет он ожидал, и ожидание его оканчивалось здесь, на раскисающих под весенним солнцем дорогах Казанского ханства. Оставался лишь день до въезда в столицу правителем, где гордые казанцы вновь поклонятся ему.