На следущий день ханум испросила позволения повелителя удалиться из гарема. Вдали от суеты она хотела дождаться дня разрешения от тягости. Учёный табиб подтвердил, что госпоже в её состоянии лучше пожить в имении, на природе, вдали от волнений и дворцовых интриг. Сююмбике хотелось поехать в Кабан-сарай, в нём она провела лето, будучи женой хана Джан-Али. Это были прекрасные месяцы, которые оставили в душе молодой женщины воспоминания о полном единении с природой. Ныне, по её приказу, десятки искусных садовников приумножили красоту окружавшего Кабан-сарай сада. Здесь высадили аллеи самых диковинных деревьев, лужайки и клумбы украсили редкие цветы. По саду прогуливались ручные олени, которых ханум кормила из собственных рук. Павлины с важным видом расхаживали по выложенным каменными плитками дорожкам, время от времени распуская переливающиеся веера хвостов. С лёгкой руки госпожи сады расцветали всё краше и вскоре в народе стали зваться «садами Сююмбики». Но в это лето не могло быть и речи о поездке ханум в Кабан-сарай. Через два дня туда отправлялся почти весь гарем повелителя со своей многочисленной свитой. Только Куркле-бика оставалась во дворце по причине тяжёлой болезни. А вопрос о том, куда поехать Сююмбике, решился в пользу роскошного имения на берегу Итиля – повелитель подарил его ханум в качестве свадебного подарка. В конце зимы, когда ещё действовал санный путь, Сафа-Гирей возил ханум взглянуть на подарок. Имение когда-то принадлежало эмиру из рода Хусрулов, но знатный вельможа был ярым сторонником Джан-Али, и после его гибели отправился искать лучшей доли при дворе великого московского князя. Владение эмира забрали в казну нового повелителя, а Сафа-Гирей распорядился отписать его Сююмбике. В ту зимнюю поездку природа не дала в полной мере насладиться красотами имения. Но белокаменный дворец, окружённый садом с засыпанным снегом фонтаном и ажурными беседками, дворец, который возвышался на высоком берегу Итиля, привёл в восхищение ханум. Теперь она с нетерпением ожидала своего отъезда в те места, но повелитель пока удерживал её при себе. Сначала он желал проводить гарем в Кабан-сарай, после обещал лично сопроводить Сююмбику и провести несколько дней в обществе любимой жены.

В гареме по случаю отъезда царила необычайная суматоха: укладывались вещи; упаковывались сундуки, шкатулки; озабоченные слуги спешили исполнить десятки поручений. Багаж обеих ханш и маленьких солтанш занял целую ладью, качавшуюся на пристани Булака. Народ собирался у пристани с утра, любовался богато изукрашенным ханским судном. И оно стоило того! Посреди этого чуда мастера корабельных дел устроили круглую беседку с мягкими, обитыми бархатом сидениями. Сверху беседку покрывал купол из цветных стёкол, сверкавший на солнце, как огромный драгоценный камень. Здесь обычно восседала семья повелителя, отправляющаяся к месту своего летнего отдыха. Ротозеи возбуждённо переговаривались меж собой, ожидали, когда женщины гарема спустятся к берегу и разместятся в ладье, а после будет пища для обстоятельных разговоров о роскошных нарядах ханш и их драгоценностях. Можно будет и приукрасить рассказ, будто шаловливый ветерок приоткрыл прекрасное личико или изнеженная ручка поприветствовала именно его, глазастого. И неважно, что прежде чем жёны повелителя выйдут к пристани, свирепая охрана очистит пространство вокруг на расстоянии двух полётов стрелы, ну кто же помешает мечтам и бурному воображению?

Сююмбика из окон дворцового перехода наблюдала за отъездом Фатимы и Алимы с дочерями. Ханум полюбовалась разноцветными лучами, которыми искрилась стеклянная беседка, мысленно пожелала счастливого пути своим соперницам. Особенно её не печалила разлука с Фатимой, с тех пор как та узнала о беременности Сююмбики, от злости места себе не находила. А ладья уже заскользила по воде, подобно лебедю, и устремилась к озеру Кабан, и ханум вдруг захотелось оказаться там, но дворец-мечта не ждал её, и Сююмбика, глубоко вздохнув, оторвалась от окна. Задумавшись, она направилась по узкой галерее на женскую половину. Старый седой евнух, который наблюдал, как и старшая госпожа, за отправкой ханш из соседнего окна, почтительно склонился. Сююмбика остановилась около него, она помнила, что этот страж охранял двери покоев одной из дочерей Алимы.

– Вас не взяли в Кабан-сарай? – спросила она. Старый служитель поднял на неё тёмные глаза, святящиеся мудростью, но полные печали:

– Увы, ханум, я стал немощен. Алима-бика посчитала, что я недостаточно хорошо охраняю её дочь. Она приказала Джафар-аге продать меня, – по щеке старика скатилась одинокая слезинка. – А я так полюбил малышку Мунису, я бы жизнь за неё отдал, нет никого верней старой собаки!

Бровь Сююмбики вопросительно изогнулась:

– И вы ни в чём не провинились, кроме того, что постарели?

– Думаю, что так, госпожа, – служитель гарема вдруг повернулся к окну, – я и в самом деле стар. Служу здесь больше сорока лет и так много всего помню! Вот и сейчас, ханум, смотрел, как отправляется ладья на озеро Кабан, и вспоминал, что раньше попасть по Булаку в загородную резиденцию ханов было невозможно.

Сююмбика, которую всегда интересовала любая история, связанная с полюбившимся ей городом, встала рядом со стариком у окна:

– Почему? Булак был таким мелководным.

– О нет, госпожа! Русло у Булака тогда проходило по иному пути, из-за чего был затруднён проход судов из Итиля и Казан-су к Армянской слободе и прибрежным аулам. Хан Абдул-Латыф, да будет милостив к нему Аллах, правил в то время. Он приказал согнать черемисов и невольников со всего ханства, а с юга из степи прибыло десять тысяч ногайцев. Под присмотром надсмотрщиков они взялись за работу и прокопали новое русло Булака. Этот канал был более двух вёрст в длину и шириной около ста локтей. Булак стал глубже и соединился с Казан-су и озером Кабан. А наш хан Сафа-Гирей – ваш благородный супруг, госпожа, в первое своё правление продолжил эту работу. Тогда же возвели городские стены вокруг посада, а крутые берега Булака укрепили деревянными срубами. Я видел, как дно речки очистили от ила и устлали дубовым настилом. Теперь по Булаку свободно плавают суда до тридцати локтей в длину, а раньше здесь ходили только ялики.

Сююмбика зачарованно смотрела на раскинувшуюся перед ней речку с островками зелёной тины у крутых берегов. Чем дольше жила она в этом городе, тем больше удивительных историй слышала о нём.

– Как вас зовут? – всё ещё находясь под впечатлением рассказа, спросила она.

– Саттар-ага, моя благородная госпожа. Моё имя означает «защитник».

– Очень хорошо, Саттар-ага, вы будете служить у меня, я передам своё распоряжение главному евнуху.

Старик бросился благодарить её, а она улыбнулась, наконец, вспомнив, кого же напоминал ей старый прислужник. Своим умением рассказывать истории седой Саттар напомнил ей покойного Насыр-кари.

Вскоре пришёл черёд Сююмбики-ханум покинуть Казань. Сам Сафа-Гирей с отрядом крымских гвардейцев сопровождал караван старшей госпожи. Имение встречало свою хозяйку буйством красок цветущего сада. Едва выбравшись из кибитки, Сююмбика ахнула и, как девчонка, бросилась со всех ног по усыпанной яблоневым цветом аллее. Она увидела поляну, алевшую тысячью степных тюльпанов. Упав на колени, Сююмбика прижимала к лицу упругие стебли, целовала яркие лепестки. Почувствовав на плечах мужские руки, она обернулась и явила глазам Гирея заплаканное счастливое лицо.

– Садовникам пришлось нелегко, – улыбнулся хан, – сначала привезти эти цветы из степи, а потом заставить их распуститься к твоему приезду.

– О, мой господин! – не поднимаясь с колен, она обхватила обеими руками ноги мужа. – Я так люблю вас!

– А я люблю тебя, моя радость, и хочу, чтобы ты всегда помнила об этом.

Он опустился рядом, подминая своим телом хрупкие стебли цветов:

– И очень хочу, чтобы ты была счастлива, Сююмбика, но прошу тебя об одном: сделай счастливым и меня.

Она улыбнулась его молящим глазам:

– Что же я должна делать, повелитель?

– Всегда думай только обо мне, хочу, чтобы в твоих мыслях был только один мужчина – я!

Сююмбика почувствовала, как радость, ещё секунду назад царившая в сердце, потухла, словно в огонь плеснули ковшом холодной воды. Это опять была ревность, которая так больно мучила её. Теперь хан не выказывал её открыто, не обвинял ни в чём, но не стоило и гадать, что стояло за последней фразой Сафа-Гирея. Эта была всё та же оскорбляющая ревность!

Сююмбика поднялась и отряхнула подол длинного шёлкового кулмэка, она хотела ничем не показывать истинных своих мыслей. Хан молчал, напряжённо ожидая её ответа. Чего же проще произнести привычное: «Да, мой господин, слушаюсь, повелитель!» Но её губы вымолвили совсем другое:

– Я не могу обещать вам этого, Сафа.

Он поспешно поднялся вслед за ней. Мельком она заметила, как потемнело лицо мужа и сжались его кулаки.

– Я не могу вам этого обещать, – упрямо повторила она. И вдруг мягко улыбнулась и добавила: – Быть может, я ношу под сердцем вашего сына, а это уже маленький мужчина, мой господин, о котором я не могу не думать.

– Ты сведёшь меня с ума! – рассмеялся Сафа-Гирей. – И не мечтай, что избежишь наказания, сегодня желаю спать рядом с тобой. И если этому воспротивятся все табибы мира, они не заставят отказаться от моей «мести»!