Наложницу улу-карачи отыскал в дальнем уголке садовой аллеи, молодая женщина укрылась в ажурной беседке. Последние летние ночи были прохладны, и фаворитка куталась в шёлковое покрывало, которое не могло согреть ни её тела, ни души. Тишину сада временами оглашали резкие крики павлинов, и лицо Нурай, ещё недавно нежное и прекрасное, неприятно исказилось. Она в бессильной ярости закусила пухлые губы и обдумывала план мести.
Джан-Али презрел её и ушёл к другой! Он не простился, не обещал, что вернётся к утру, он торопился к той, кого Нурай давно сбросила со счетов. Она проглядела тот момент, когда повелитель охладел к ней, и не знала, чем ханум привлекла своего супруга. Как бороться с тем, что тебе неведомо? И как Джан-Али мог забыть её страстные ласки и пленительную красоту? О, муки ревнивой, глубоко оскорблённой женщины! Вы терзаете сердце своими острыми, безжалостными коготками, и не будет покоя измученной душе, пока не придёт отмщение!
Фаворитке послышался шорох за раскидистой яблоней, в страхе она поднялась со скамьи, с напряжением вглядываясь в темноту. А вдруг соперница оказалась ловчей и приказала избавиться от неё? Напрасно она отослала прислужниц, хотя какая от них польза. Срывающимся, охрипшим до неузнаваемости голосом наложница крикнула в темноту:
– Кто там?!
Ветви яблони зашевелились сильней, и на дорожку, слабо освещённую серебристой луной, вышел мужчина. В тот же миг Нурай узнала его:
– Вы?! О, могущественный эмир, благодарение Аллаху, это вы.
– Да, прекрасная гурия, это я, эмир Булат-Ширин, ваш бывший хозяин.
Нурай заставила себя улыбнуться:
– Пожалуй, впервые с тех пор, как я поселилась в этих стенах, мне напоминают о неволе.
– Опасаюсь, моя красавица, не последний раз.
Кровь бросилась в лицо наложницы, изящные ноздри хищно раздулись, но в остальном она не выдала своей досады.
– Вас привело какое-то дело, сиятельный эмир?
– Я думаю, ты помнишь, Нурай, кому обязана своим высоким положением? Я мог растерзать тебя, смешать с землёй, но простил злодеяния, совершённые в моей семье, и помог возвыситься до положения госпожи! Я не зол на тебя, хотя мои сыновья не излечились от последствий своей страсти.
– От любви ко мне не излечиваются так быстро, – насмешливо протянула наложница.
Она уже взяла себя в руки и обрела привычную ей манеру разговора с мужчинами. Но Нурай позабыла, что перед ней не обычный мужчина, а эмир не преминул уколоть свою бывшую невольницу:
– Простые люди, возможно, но не ханы. У повелителей всегда большой выбор, им легко найти замену на своём ложе.
Удар оказался точен, у наложницы дрогнули губы, и в глазах отразилась тоска:
– Вы думаете, Джан-Али больше не принадлежит мне, и я потеряла его?
– Неужто ты полюбила повелителя?! – улу-карачи усмехнулся, покачал головой. – Тогда знай, прекрасная Нурай, в любви много мёда и желчи. А для тех, кто пережил сладкие мгновения, рано или поздно достаётся горечь разочарований.
– Кто знает, что такое любовь? О ней пишут слащавые поэты, распевают стареющие сказители, но разве они мужчины? А я способна и без слов вернуть моего избранника!
– Так ты отыскала прекрасного Юсуфа в нашем Джан-Али?! – расхохотался Булат-Ширин.
Глаза фаворитки яростно сверкнули:
– Я должна быть превыше всех женщин, и если Джан-Али сможет дать мне это, то будет любим вечно! Поверьте, я смогу любить, как тысяча женщин, и только в моих объятьях он встретит смерть!
Наложница раскраснелась, покрывало спало с её головы, она не заметила этого, продолжая витать в своих грёзах. А эмир Булат искал способ пустить разговор в нужное для него русло. Он ухмыльнулся, подумав: «Поистине, как верны слова мудрых. Они говорили: «Рыбная ловля – беспечное занятие, но в руках вы держите орудие, способное лишить жизни. Игра в шахматы – безобидное развлечение, но оно внушает мысль о смертельном поединке». И их кажущаяся невинной беседа вскоре поставит последнюю точку в опасном заговоре. Она завтра приведёт хана Джан-Али к смертной могиле, а само Казанское ханство к давно ожидаемому перевороту.
Булат-Ширин коснулся руки Нурай, и она доверчиво протянула ладонь. Эмир погладил атласную кожу, он видел в сгущающейся тьме, как загораются глаза наложницы. Голос Булат-Ширина звучал вкрадчиво, едва слышно, но он ласкал слух ханской фаворитки:
– Я не видел девушки более красивой и совершенной, чем ты. Всевышний от рождения наделил тебя сверх меры. Любить такое ничтожество, как наш хан Джан-Али, не награда, а наказание. Такому совершенству, как ты, под стать иные мужчины. – Эмир потянул женскую ладонь к своим губам, целовал её нежно, но в тихих поцелуях Нурай уловила скрытую страсть. Глаза наложницы заволокло дымкой, губы приоткрылись, готовые принять поцелуй мужчины, но Булат-Ширин оставил свои ласки, зато заговорил с жаром:
– К чему скрывать, Нурай, я давно пожалел, что отдал тебя повелителю! И сыну бы не подарил, если б разобрался сразу в своих чувствах. Глупец, я добровольно расстался с даром небес!
– Так вы… – наложница беззвучно шевельнула губами.
– Давно люблю тебя, самую прекрасную, самую желанную из женщин!
Он, как пушинку, вскинул её на руки. Юнец Джан-Али так и не научился делать женщин счастливыми, в его торопливых ласках Нурай не находила той пылкой чувственности, которую всегда искала в мужчинах. От поцелуев и горячих ласк эмира ханская фаворитка совсем потеряла голову. А Булат-Ширин между поцелуями продолжал шептать, соблазнять словами:
– Что бы ответила красавица, если б ей даровали свободу и независимое положение?
– Мне этого мало, – пробормотала наложница, но не в силах избавиться от всесильного мужского обаяния первого вельможи, вновь прильнула к нему. – Если бы вы, эмир, обещали…
– Мою любовь? – шепнул он. – Она давно твоя, прекрасная Нурай. Рука об руку с такой женщиной, как ты, я смогу овладеть всем ханством.
Булат-Ширин напрягся, он ощущал, что добыча уже готова заглотать наживку, стоило лишь подманить её к крючку.
– В день, когда устранятся все препятствия, я смогу назвать тебя своей женой.
Глаза наложницы загорелись, она, не отрываясь, смотрела на эмира. А он невольно залюбовался этим неуёмным огнём, столь близким и его натуре, а потому уже уверенней добавил:
– Но между нами стоит хан.
Нурай облизнула пересохшие губы, глядела выжидающе, жаждала услышать решающие слова, а может и приказа из его уст. Но улу-карачи осторожничал, медлил произнести решающую фразу, а выдержав томительную паузу, и вовсе рассмеялся:
– Не смотри на меня, как на убийцу, моя царица! Мне не нужна жизнь касимовского мальчишки, достаточно лишить его власти. Но для этого следует выманить Джан-Али туда, где он останется без должной охраны.
– Как же это сделать? – голос наложницы сделался хриплым от волнения, она ждала его указаний и готова была исполнить любое повеление своего сообщника.
Лишь убеждённый в истинных помыслах, захвативших алчную душу Нурай, Булат-Ширин кивнул головой:
– Я сообщу позже, моя красавица, тут нельзя торопиться, дабы не ошибиться и не навлечь беду. И тебе следует вести себя осторожней, сейчас вернись к себе, твоя прогулка затянулась и может вызвать подозрение.
Нурай со вздохом сожаления покинула объятия мужчины подняла со скамьи покрывало, накинула его на голову. Вместе с тонким шёлком к хатун вернулась и прежняя игривость, она неожиданно рассмеялась:
– И вы пошлёте меня назад к Джан-Али, и ревность не станет грызть ваше сердце, мой эмир?
– Лишь глупый не умеет обуздывать своих чувств, мы должны быть осмотрительны. Но придёт время для наслаждений, и мои объятья, Нурай, ты не забудешь никогда.
– Так пусть же этот день наступит поскорей! – пылко отозвалась она.
– Он придёт, – пообещал Булат-Ширин.
Этой ночью в ханском саду в цепи заговорщиков появилось важное звено. Выбранная Булат-Ширином приманка казалась столь удачной, что можно было надеяться на хороший исход, когда повелитель покорно и по своей воле войдёт в умело расставленные и прочные сети заговора. Время дворцового переворота неумолимо приближалось, и смерть уже заглядывалась на Джан-Али прекрасными глазами обольстительной фаворитки.
В эти неспокойные месяцы, когда придворные вельможи один за другим вставали перед выбором, в чью сторону повернуть, молодой хан был необычайно весел и беспечен. Он не чувствовал топора, который навис над ним. В начале осенней поры, когда лето ненадолго вернулось к людям, повелитель решил свозить царственную супругу в полюбившуюся ему резиденцию на озере Кабан.
Пока кибитки, сопровождаемые всадниками, бодро катили по утоптанной дороге, Сююмбика с интересом слушала рассказы Хабиры об этих местах. Напевная речь старшей служанки как нельзя кстати подходила под роскошные виды цепи озёр, которые раскидывались перед глазами взволнованной ханум:
– Было это много лет назад, госпожа моя. В главном городе ханства, Булгаре, богатом торговлей и искусными ремесленниками, правил хан Абдуллах. Но пришёл туда кровожадный завоеватель Менгу-Тимур с несметными войсками и взял штурмом Булгар и перебил многих жителей. Когда жестокие воины Тимура вошли в город, хан Абдуллах вместе с жёнами и дочерьми укрылся в соборной мечети – каменной, с мощными железными воротами. Сколько ни пытались захватчики выбить их, так ничего и не добились. Приказал тогда Менгу-Тимур, не боясь гнева Всевышнего, поджечь мечеть. Взвились вверх языки огромного костра, и вдруг вышла на крышу младшая дочь хана, красавица, каких свет не видывал. Поражённый Тимур предложил девушке жизнь и свою руку, но гордая красавица с негодованием отвергла его предложение. И тогда завоеватель приказал привести взятого в плен брата бики. Увидела девушка любимого брата Кабан-бека с колодкой на шее и взмолилась: «Отпусти его, грозный повелитель, дай резвого скакуна, и тогда я стану твоей женой». Приказал Тимур исполнить волю красавицы. Но как только скрылся Кабан-бек из виду, воздела юная бика руки к небу и бросилась в огонь, бушевавший под ногами. А сын хана между тем скакал на север, был он ранен, измучен долгой дорогой. В пути переправлялся через полноводный Чулман[62], продирался сквозь густые леса, а когда пал его конь, шёл пешком по болотам и топям.
– Велик Аллах! – воскликнула Оянэ, с открытым ртом слушавшая занимательную историю. – Неужто у сына бека не нашлось нукеров или хотя бы верных слуг, чтобы сопровождать его в долгой дороге?
Хабира взглянула на любимую няньку ханум с чувством превосходства:
– Они все погибли, а иначе как бы их господина взяли в плен? Как и мы, не задумываясь отдали бы жизнь за нашу повелительницу.
Сююмбика тонкую лесть как будтой не заметила, нетерпеливо спросила Хабиру:
– Что ж было дальше? Кабан-бек погиб?
– Как можно, госпожа, тогда и не было бы этого сказания! Когда силы оставили бека, выбрался он на берег прекрасного озера. Попил воды – и прибавилось у него сил, промыл раны – и зажили они. А вслед за молодым господином пришли на эти берега оставшиеся в живых жители Булгара. Было здесь, где укрыться от врага, ведь от самого Итиля шла густая сеть озёр, речушек и болот. Всё пространство заросло непроходимыми лесами, а от устья Казан-су цепью вставали лесистые холмы с глубокими оврагами. Подобраться к поселению можно было только по озеру. Надёжно охраняло оно людей, потому долго ещё жили здесь потомки первых поселенцев, которых привёл за собой Кабан-бек. Ну а когда стала разрастаться Казань, все ремесленники перебрались к стенам крепости. В окрестностях же озера казанские ханы приказали выстроить дворец и назвали его Кабан-сараем[63]. Около дворца разбили прекрасные сады, посадили яблони и диковинные цветы. Там очень красиво, госпожа, вам должно понравиться.
А само главное озеро во всей своей первозданной красе уже показалось перед глазами Сююмбики. И стоял на берегу Кабана великолепный златоверхий дворец, отражаясь в его спокойных водах.