У входа в гарем Шах-Али встречал прислужник Али, ага доложил, что главный евнух уже несколько дней не встаёт с постели, и он, Али, осмелился временно взять на себя его обязанности. Хан нетерпеливо кивнул, прерывая многословие евнуха, спросил:

– Женщины готовы?

– Да, мой господин. Они в Голубом зале с фонтаном.

В зале, где когда-то повелитель Сафа предавался разгульным страстям, собрали всех женщин гарема, начиная от вдовы Гирея до последней чёрной рабыни.

– Великий хан! – Алима-бика кинулась в ноги вошедшему Шах-Али. – Молю вас о большой милости, прошу отпустить меня с дочерьми в Хаджитархан. Уже два года, как я вдовствую, и некому заступиться за меня и моих девочек, которые достигли возраста зрелости. Только мои братья смогут позаботиться о дальнейшей судьбе ханских дочерей.

Женщина цеплялась за полу его казакина пальцами, усыпанными перстнями и кольцами, просила и молила, но он замечал, как отводила при этом глаза от его лица. Как хорошо Шах-Али знал причину этого, как часто видел в женских зрачках отражение своего уродства. Хан мог бы взять её под свою руку, назвать женой, ведь женщина была знатна и хороша собой, а он, заключив брак с ней, сблизился бы с правящим родом Хаджитархана. Но не мог повелитель пережить отвращения в её глазах, этого ужасающего доказательства, как противен его вид красивым женщинам. Но и обижать бику не следовало, самым верным было исполнить просьбу вдовы. Шах-Али подал знак следовавшему за ними евнуху:

– Приказываю упаковать вещи Алимы-бики и её дочерей и отправить с принадлежащими ей невольницами в Хаджитархан, когда госпожа того пожелает. В сопровождение дайте охрану, пропуск у воевод я выхлопочу.

Он не стал слушать слов благодарности, шагнул дальше к сгрудившимся у фонтана наложницам. Эти женщины своим видом напоминали ярких заморских птичек, в тонких шальварах самых различных расцветок, богато расшитых безрукавках, обнажавших длинные шеи и едва прикрытые полукружья грудей. Лица их, до самых глаз, прятались за вуалями, зато бесстыдно обнажались бёдра с безупречно гладкими животами. Для Шах-Али и эмира Шахбаза подобные зрелища были привычны, а вот у русского боярина от открывшегося зрелища онемело лицо. Глаза его заиграли плотоядным хищным блеском, забегали по самым запретным, самым соблазнительным местам женских тел.

Наложницы выходили вперёд, называли своё имя и откуда они родом. Повелитель лишь делал знак рукой, отсеивал одних направо, других к противоположной стене. Следом пришёл черёд прислужницам и невольницам, исполнявшим во дворце различные работы. Среди наложниц нашлись две девушки из муромских земель, среди прислужниц – ещё десяток из Приграничья. В сопровождении строгого дьяка русские невольницы покинули гарем.

Шах-Али со всеми удобствами устроился на тахте, оглядел наложниц, всё ещё поделённых на две группы, он делал вид, что не замечает задержавшегося в гареме боярина. А Хабаров маялся у выхода с видом кота, углядевшего кринку со сливками, но опасавшегося хозяйки, которая караулила лакомство. Вспомнились Шах-Али все унижения со стороны заносчивых воевод, захотелось отплатить той же монетой боярину.

– Что ж, князь, – тщательно скрывая насмешку, неторопливо протянул хан, – русский полон весь отдан, а здесь осталась только моя добыча.

– И все эти женщины – твои? – с дрожью в голосе спросил Хабаров.

– Мои! – отвечал Шах-Али. – Пожелаю, будет ещё больше. Мне моя вера позволяет!

Боярину оставалось только раскланяться, да и идти к выходу, где уже заждался его, притомившись, толстый евнух-проводник. Но как оторваться от запретного великолепия, где ещё увидишь такое? А красавицы, словно чувствовали овладевшую им мужскую жажду, так и туманились подведённые сурьмой глаза и приоткрывались в томной неге нежные уста…

Хабаров облизал внезапно пересохшие губы и обратился к Шах-Али:

– Великий хан…

«Смотри-ка, – усмехнулся про себя Шах-Али, – даже титул мой вспомнил. Вот до чего страсть боярина обуяла!» Вслух же отозвался:

– Что желаешь, князь?

– Почто поделил ты этих женщин? Позволь узнать, что тут за хитрость?

– Нет никакой хитрости, боярин. Справа те, кого я оставлю себе, они мне понравились. Эти тоже хороши, но их я подарю своим сподвижникам.

Как во сне повернулся воевода к дверям, но зацепился ногами за порог, стоял, не в силах перешагнуть. Шах-Али сам решил подтолкнуть князя к разговору, пока тот не отважился уйти:

– Не желаешь, боярин, провести эту ночь в моём дворце? Если хочешь, пришлю тебе одну из этих прелестниц или две, сколь пожелаешь?

Подумал: «Жалко ли такого добра?! Их у меня, что грязи, захочу, весь гарем наполню новыми женщинами. А боярин такого дара не позабудет!»

Хабаров, услышав предложение Шах-Али, отпрянул от двери, осипшим, срывающимся голосом произнёс:

– Грех ведь это, хан.

– Кто ж твой грех узреет, боярин? Дьяк давно из дворца удалился. А для меня провести ночь с желанной женщиной не грех, а мужская доблесть!

И понял Шах-Али по загоревшемуся лицу Хабарова, уговоров больше не надобно, провёл щедрой рукой по обоим рядам:

– Выбирай любую!

Следующим утром Шах-Али доложили о прибытии во дворец вдовы хана Сафы – Фатимы. Сосланная четырнадцать лет назад в крепость Кара-Таш дочь Мамая оказалась теперь на свободе. Крымцы, охранявшие опальную супругу своего господина, полгода как покинули мрачную крепость. Всё это время вдова повелителя проживала в поместье эмира Ак-Мухаммада, женатого на её младшей сестре. Весть о высылке ненавистной соперницы Сююмбики в Москву подвигнула деятельную ханум отправиться в Казань. Она преследовала одну цель: достичь прежнего положения и когда-то утерянного могущества.

Повелитель принял Фатиму в Тронном зале. Со скучающим видом Шах-Али ожидал обычных слезливых просьб и жалоб. Он был наслышан, что дочь Мамая очень горда, а Гирей в своё время лишил ханум не только положения, но и богатства. Значит, будет просить вернуть её драгоценности, обеспечить безбедную жизнь и отправить с почётом к братьям в Ногаи. Будет эта женщина так же отводить глаза, как и младшая вдова хана Сафы, или взирать на него с гордым презрением. Ещё бы, ведь она дочь беклярибека Мамая, а ногайки славятся своей гордостью и тщеславием!

Однако всё случилось не так, как представлял Шах-Али. Вошедшая женщина в ярких, далеко не вдовьих нарядах ещё с порога упала на колени и поползла к трону господина, в раболепстве своём переплюнув даже простых невольниц. Такое обращение от знатных женщин хан видел впервые. Шах-Али взволнованно приподнялся с атласных подушечек, подложенных на жёсткое сидение трона, а женщина склонилась перед ним в униженной позе, уткнувшись лицом в загнутые носки его ичиг.

– О господин Земли Казанской, – послышался её низкий завораживающий голос. – Позвольте пожелать вам править долго и счастливо, и чтобы путь ваш усыпали лилии славы и розы любви! Пусть не коснётся вашего могущества ни зависть, ни вражда, ни чёрная неудача! Пусть Всевышний никогда не отвёрнёт лика благодати от вас, великий хан!

Поражённый словами вдовы, Шах-Али сам поднял Фатиму за плечи. Он вгляделся в лицо ханум, признавая, что для женщины в возрасте и проведшей много лет в безвестности и лишениях, она ещё хороша. К тому же ногайка имела пышное и округлое тело, именно такое, какое всегда привлекало Шах-Али. Но более всего сразил его взгляд вдовы, – большие чёрные, слегка влажные глаза ханум взирали на него с немым восхищением.

– Что привело вас ко мне, уважаемая госпожа? – растроганный этим взглядом, ласково спросил Шах-Али. – Вы желаете просить отправить вас в Ногаи к вашим братьям-мурзабекам?

– О повелитель! – со страстью в голосе отвечала Фатима. – Если пожелаете наказать меня, тогда прогоните прочь, и я отправлюсь в Ногаи!

– Что же вы тогда желаете? – Озадаченный хан вновь уселся на трон и откинулся на подушки.

А Фатима воздела к нему умоляющие руки:

– Выслушайте меня, повелитель! Помните, как много лет назад приезжали вы в Сарайчик с посольством князя Василия к моему отцу, беклярибеку Мамаю. Тогда я жила, покинутая своим мужем, во дворце отца. Мой супруг метался по ханствам, ища поддержки для возврата Казанского юрта, а я, едва оправившаяся от родов, была одинока и всеми позабыта. Тогда мне впервые посчастливилось увидеть вас, повелитель. Не буду скрывать, господин, вы некрасивы, но в тот день я узрела вашу одинокую душу, столь схожую с моей. Стояла я за занавесью, и слёзы текли по моим щекам. О, не спрашивайте, господин, почему, но ведь мы не властны над собственным сердцем, а оно в тот миг потянулось к вам. Только я, связанная узами брака, не посмела и вида подать. И вот сейчас судьба преподнесла мне возможность открыться вам.

Шах-Али вздрогнул. Никогда доселе ни одна женщина, если не считать льстивые языки наложниц, не признавалась ему в любви. А ханум продолжала:

– Милости прошу у вас, повелитель, не отсылайте меня в Ногаи, не прогоняйте со своих глаз. Позвольте стать вашей рабыней, позвольте помочь растопить льды, окружающие вас!

Хан поднялся с трона, женщина глядела на него с прежним пылом и восторгом, даже тени мысли о том, что она может притворяться, не промелькнуло в его голове.

– Благородная ханум, поднимись же с колен, твоё ли это место?

Шах-Али притянул к себе податливое горячее тело, не веря своему счастью, шепнул:

– Согласишься ли, желанная моя, если сообщу сеиду, что хочу назвать тебя своей супругой?

Ответом ему стал смелый поцелуй.