Говорят, лесорубы влюблены в горную страну Чит, а в последнее время ее полюбили и охотники-спортсмены из числа джентльменов с достатком. Так оно и должно быть – ведь и леса, и дичи там с избытком. Оглядываясь назад, вглядываясь сквозь дымку пятидесяти минувших лет в собственное прошлое, вспоминаю те места как настоящее зачарованное царство. Аллеганы – потрясающие горы. Я вновь вижу эти тускло-синие волны – бесконечными валами они вздымаются гребень за гребнем, теряясь вдали, – за сонными знойными долинами, окрашенными в пурпур. Но там, вдалеке, почти на линии горизонта, замечаю изъян цвета – чистый, тускло-синий цвет нарушен зыбким, едва заметным оттенком неровно-серого. Это дым костров вражеского лагеря.

Осенью того самого незабвенного 1861 года от Рождества Христова, первого в череде последующих «героических лет», неполного состава бригаду новобранцев, – а в те дни все были новобранцами – других просто не было, – перебросили через реку Огайо к границе мятежных штатов. Через некоторое время, к собственному удивлению (если вспомнить о неразберихе и хаосе тех дней, удивляться есть чему), мы оказались у перевала Чит-Маунтин с заданием удерживать дорогу, идущую откуда-то на юго-восток. Большинство новичков служили свои первые три месяца – были добровольцами, откликнувшимися на призыв президента. Я и мои друзья считались ветеранами, – наши три месяца уже минули, – и к нам относились с уважением, хотя мы были едва ли старше. Думаю, если свести статистику, то в среднем всем нам было не больше двадцати. Но мы были «аристократами службы», потому весьма ревностно относились к делу; некоторые щеголяли в мундирах, застегнутых на все пуговицы; были и такие, кто с утра причесывался. Мы уже «побывали в деле»: одному из нас конфедераты прострелили ногу при Филиппах, «первом сражении войны»; наш батальон потерял десяток человек при Лорел-Хилл и Каррик-Форд, когда враг бежал, пытаясь бог знает почему уйти от нас. Теперь нашей задачей было подавить мятеж. Мы были переполнены патриотическими чувствами: никто из нас ни секунды не сомневался, что мятежники прокляты Богом, они – исчадия ада, изверги. И мы все «призваны свыше» покончить с этим злом силой оружия.

Перед нами была неведомая страна. Девять из десяти из нас никогда в глаза не видели гор. Да что гор, – холма выше церковного шпиля не видывали, до тех пор пока мы не переправились через реку Огайо. Думаю, по силе эмоций ничто не может сравниться с первой встречей с горами. Для нас – равнинного племени, родившегося и выросшего на плоских пространствах Огайо или Индианы, горы были настоящим чудом. Казалось, само пространство жизни обрело новое измерение; оказывается, существуют не только длина и ширина, но и объем, и это потрясало.

Современная литература полна свидетельств того, что наши предки смотрели на горы с отвращением и ужасом. Даже поэты семнадцатого века не уставали их проклинать, правда, в выражениях вполне благопристойных. Если бы, к несчастью своему, им довелось прочесть первые строки «Удовольствия надежды», они наверняка бы подумали, что мастер Кэмпбелл шутит, книгу следует закрыть и не читать далее, чтобы не оскорбить собственный вкус.

Жители равнин, вторгшиеся в горную страну Чит, мы с молоком матери впитали иные ландшафты, иные пейзажи. Для нас Западная Виргиния была не просто какой-то Западной Виргинией – для нас она стала волшебной, зачарованной страной. Как мы упивались ее дикой красотой! С каким восторгом мы вдыхали аромат ее сосен и елей! С каким почти благоговением мы взирали на заросли лавра – настоящего лавра, если вам понятно, о чем идет речь! Того самого, которым венчали своих героев прославленные римляне. Мы резали из его корней украшения и кольца, мастерили свирели. Мы собирали смолу елей и отсылали ее в письмах своим любимым. Каждый холм, на который поднимались, мы называли пиком, и никак иначе.

И вот в те безмятежные дни (кстати, и зимородков там было в изобилии – они заливались вовсю) мы устроили еще одно сражение. В анналы истории оно не вошло, скорее всего, потому, что мы, потерпев поражение, постфактум благоразумно назвали его не боевым столкновением, а разведкой боем.

Предыстория инцидента проста и незамысловата: мы совершили долгий марш-бросок и расположились перед укрепленным лагерем врага на дальнем краю долины. Наш командир предусмотрительно позаботился о том, чтобы мы находились вне досягаемости стрелкового оружия неприятеля. Недостатком этой схемы было то, что противник тоже был для нас недосягаем, потому что наши винтовки были не лучше неприятельских. К сожалению (можно сказать, это было несправедливо), у него было несколько орудий, очень хорошо замаскированных. С их помощью он растерзал нас, к высшему удовольствию собственных ума и сердца. Итак, мы расстались с неприятелем в гневе и обиде и вернулись на прежнее место дислокации, оставив наших мертвых. Впрочем, их было немного.

Среди последних оказался парень из моего взвода Эбботт. Нет ничего удивительного, что я помню это имя, – его смерть была необычной. Он лежал в цепи на животе и был убит ядром из орудия на излете. Оно прокатилось по земле между нами и угодило прямо в него – застряло в теле, там и оставалось, пока не вытащили. Снаряд был особенный: видимо, отливали его на какой-то частной литейной фабрике, владелец которой закон собственности ставил выше законов баллистики, – довольно коряво там было начертано имя: «Эбботт». Так это было на самом деле или нет, – не знаю: меня рядом не было, но запомнилось.

Как раз после того, как резко похолодало и по ночам кусал мороз, а по утрам солнце, казалось, дрожало от холода, мы поднялись на горный хребет Чит, чтобы взять под охрану перевал, по которому никто не хотел идти. Здесь, по сторонам дороги откуда-то на юго-восток, мы свели весь лес и понастроили бараков – они были огромными! Солдатам в них было удобно. Впрочем, удобно и для вражеской артиллерии. Помню, с какой гордостью мы рубили и таскали длинные бревна! Точность, с которой мы уложили их друг на друга (по нитке!), поражала. Как и пуленепробиваемость. А циклопические двери, которые мы повесили на скользящих болтах, вызывали у нас подлинный восторг! И вот, когда мы все закончили, появился офицер из кадровых, о чем-то несколько минут поболтал с нашим командиром, и нам приказали заняться земляными работами на другой стороне дороги, оставив здесь все как есть, а затем разбить там лагерь и поселиться в палатках! У этого товарища из регулярной армии явно не хватило духа предложить снести наши вавилонские башни. Думаю, и до сих пор остатки наших сооружений сохранились – как свидетельство гениальности американских солдат-добровольцев.

Кстати, мы были первыми, кто взялся за охрану животных в Чит-Маунтине. Хотя на этой обширной территории мы охотились – и в сезон, и вне сезона, – но едва ли все вместе настреляли дичи больше, чем один-единственный профессиональный охотник-браконьер. Зато всех настоящих охотников мы распугали. Там в изобилии водились медведи и олени; много зимних дней, по колено в снегу, автор этих строк ходил по следу мишки к его логову, но только выслеживал, не тревожил. Не могу не согласиться с моим покойным другом, поэтом Робертом Уиксом:

Поэтому не сомневаюсь: те, кто сейчас устроил себе в Чит-Маунтине охотничьи угодья, найдут там немало дичи. Если, конечно, она не передохла с 1861 года. Во всяком случае, мы ее почти не трогали.

И все же мы не только охотились и бездельничали в этих лесистых горах и сонных долинах под пологом мохнатых сосен и елей. Время от времени мы еще немного и воевали. Случались стычки на аванпостах, иной раз нас отправляли в боевой дозор в сторону врага. Впрочем, боюсь, мы больше имитировали активность, нежели рассчитывали на какой-то реальный боевой результат, пока однажды не стало известно, что нам предстоит наступление – будем атаковать вражеские позиции в нескольких милях от нас. Те, что на вершине главного хребта Аллеганских гор, – те самые лагеря, за едва уловимым голубоватым дымом которых мы наблюдали все это время. Движение велось, как это было принято в дни той войны, в две колонны, которые должны были одновременно наброситься на врага с противоположных сторон. Ведомые по неизвестным дорогам ненадежными проводниками, мы постоянно сталкивались с разнообразными и неожиданными препятствиями, – и это в милях друг от друга и без всякой связи. Разумеется, обе колонны не могли обеспечить необходимую скрытность и согласованность действий. Враг, пользуясь тем неоценимым военным преимуществом, которое на языке людей гражданских называется окружением, бил атакующие колонны поодиночке, набрасываясь всеми силами на каждую по отдельности.

Весь день, – а он был ярким, зимним, – мы спускались вниз, прочь от нашего гнезда. Следующую ночь – такую же яркую и зимнюю – мы поднимались вверх, к большому лесистому хребту на горизонте. Все это выглядело предельно романтично: зачарованные сонные долины, залитые струящимся лунным светом; укрытые снегом хвойные леса, уходящие – казалось, нет им конца! – вдаль. А река, вдоль русла которой мы шли, была невидима – укрыта плотным, клубящимся туманом. Остроту восприятия усиливала «перчинка» опасности. Где-то впереди, в авангарде, зазвучали выстрелы, началась перестрелка. Потом надолго все стихло. Мы шли вперед, пока на обочине не заметили какую-то темную массу. Объявили привал; мы подошли и обнаружили тела, укрытые одеялами. Нас терзало любопытство: мы заглянули под одеяла и увидели мертвые, изжелта-глиняные лица. Какими безобразно-отталкивающими они были! С пятнами загустевшей крови, пристально-пустыми глазами, зубами, выпирающими из-под напряженных губ, разверстых ртов! Мороз уже побелил их потрепанные мундиры. Нет, патриотизм наш не стал от этого меньше, но вот такими становиться мы не хотели.

Час, если не больше, приказывать сохранять молчание в строю нужды не было.

День спустя, когда мы возвращались обратно, – уставшие, разбитые и подавленные, свирепеющие от нанесенного нам поражения, – кое-кто из нас все же нашел силы обратить внимание: тела поменяли свое положение. Похоже, трупы избавились от части своей одежды – она лежала рядом, в беспорядке. Лица… а лиц у них не было.

Как только голова нашей колонны достигла этого места, началась беспорядочная стрельба. Можно было подумать, это живые воздают почести мертвым. Нет: солдаты открыли беспорядочную пальбу по стаду диких свиней – они ели наших павших! И вот какая трогательная деталь: добытых кабанов мы есть не стали.

Хороша была охота в Западной Виргинии, в горной стране Чит. Даже в 1861 году.