Летней ночью он стоял на вершине небольшого холма и смотрел вниз – на леса, на широкий луг. Полная луна уже клонилась к западу; только это и подсказало ему, что близится рассвет. Легкий туман стлался над землей, окутывая низины прозрачной тенью, а чуть дальше, на фоне ясного неба, чернели купы высоких деревьев. Сквозь сумрак можно было разглядеть два-три фермерских дома, но ни в одном из них еще не зажгли огонь. И ни единого признака жизни кругом, разве что дальний лай собаки, – размеренный, монотонный звук, который лишь усиливал чувство одиночества.

Человек на холме беспомощно озирался, словно эти края прежде были ему знакомы, но теперь он забыл, как и зачем сюда попал. Быть может, и мы так же удивленно поглядим вокруг, когда пробудимся от смертного сна в Судный день.

Вдалеке, ярдов за сотню, лежала прямая дорога, сплошь белая под лунным светом. Пытаясь «определить ориентиры», как говорят в таких случаях лоцманы и картографы, человек неторопливо обвел ее взглядом и примерно в четверти мили к югу увидел темные, полускрытые туманом силуэты всадников. Всадники направлялись на север. Следом маршировала колонна пехотинцев, наискосок за плечами тускло поблескивали ружья. Солдаты шли медленно, в полном молчании. Еще одна группа верховых, затем снова пехота, и опять, и опять – масса людей, безостановочно двигаясь, приближалась к холму, миновала его и скрывалась из глаз. Вон показались пушки; канониры, скрестив руки на груди, ехали на передках орудий и на зарядных ящиках. Длинная процессия появлялась из темноты, уходила в темноту, но человек не различал ни голосов, ни цоканья копыт, ни шума колес.

Это было непостижимо. «Оглох я, что ли?» – спросил он себя и поначалу испугался еще сильней: до того странно прозвучал в ушах собственный голос, вовсе не такой, как раньше. Но все-таки слуха он не утратил, спасибо и на том…

Тут ему припомнилось, что бывают так называемые зоны молчания. Если вы попадаете в них, звуки с какой-то стороны до вас просто не доносятся. В битве при Гейнс-Милл, одном из самых яростных сражений Гражданской войны, палила добрая сотня пушек; однако за полторы мили от поля боя, на другом краю долины Чикахомини, наблюдатели не слышали канонады, хотя все прекрасно видели. Когда велся обстрел Порт-Рояла, то даже в Сент-Агустине, в ста пятидесяти милях к югу, раздавался грохот и дрожала земля, – а всего на две мили севернее стояла тишь. Перед взятием Аппотомакса армии Шеридана и Пиккета вступили в перестрелку, но сам Пиккет, находясь за милю от передовых рядов, не имел понятия о происходящем.

Правда, эти поразительные случаи не были известны герою нашего рассказа, зато он знал несколько других подобных примеров. И сейчас его куда больше волновало не таинственное безмолвие марширующей в лунном свете колонны, а нечто совсем иное.

– Бог ты мой! – все тем же странным, чужим голосом пробормотал он. – Если это те, о ком я подумал, значит – мы проиграли битву, и они идут к Нэшвиллу!

Потом нахлынули новые мысли: сознание опасности, тревога за себя, попросту говоря – страх. Он поспешил спрятаться в тени деревьев. А немые батальоны по-прежнему двигались вперед сквозь туман.

Он почувствовал холодок на шее. Свежий ветер, налетевший сзади, заставил его оглянуться: на востоке вдоль края земли брезжила серая полоска – первый свет наступающего дня. Беспокойство стало еще острей.

«Надо выбираться отсюда, а то меня увидят и схватят», – подумал он и, выйдя из тени, быстро зашагал на восток, где мерцала заря.

Остановился в укромной рощице кедров, посмотрел назад – марширующая армия исчезла!

Белая дорога тянулась под луной, прямая и безлюдная.

Его удивление сменилось полной растерянностью. Войска двигались так медленно, но пропали из виду так скоро! Это вконец сбило его с толку. Минута за минутой текли незаметно. Изо всех сил он старался угадать, в чем дело, – и не мог.

Когда он очнулся от раздумий, над холмом уже виднелся краешек солнца, но дневной свет не принес с собой ни проблеска разгадки.

Справа и слева лежали вспаханные поля, такие ухоженные, будто война их не коснулась. Над крышами поднимались струйки сизого печного дыма, возвещая начало ежедневных трудов.

Дворовый пес умолк: всю ночь, по своему извечному обычаю, он голосил на луну, а теперь увязался за негром, который запряг в борону мулов и принялся рыхлить землю. Наш герой созерцал мирную сцену с тупым изумлением, словно от роду ничего похожего не видел; затем провел рукой по голове, взъерошив волосы, поднес ладонь к глазам и тщательно осмотрел ее – нелепый жест, но почему-то он успокоил этого чудака. Твердым, уверенным шагом странник двинулся к дороге.