Сознавая, что она теперь стала хранительницей четырех телефонов (своего, Мэтта, Дженны и Эмилии), Джесс решила опустошить карманы платья и перераспределить вес. Свой мертвый мобильник она убрала в сумочку, вынув из нее связку пакетиков для собачьих экскрементов. В один из них она опустила, аккуратно зажав между большим и указательным пальцами, телефон Эмилии. Не то чтобы она хотела снять с него отпечатки. На мобильниках всегда была масса отпечатков, и их владельцы, как правило, находили разумные объяснения, откуда они могли взяться. Джесс надеялась на криминалистов. Ее всегда восхищало их умение выудить какую-нибудь полезную информацию из безобидных на вид вещей. Например, крошки глины, соскобленной с трещины на подошве ботинка и характерной лишь для очень узкого географического региона непосредственной близости от дома преступника. И хотя Джесс с трудом верилось в удачу, но ей не хотелось рисковать потерей даже крупицы неопровержимых улик, которых так не доставало в этом деле.
Положив мобильник Эмилии в сумку рядом со своим телефоном, Джесс двинулась дальше. Впереди, совсем рядом, слышались шорохи, царапанье и писк – доказательства присутствия существ, неразличимых глазом в темноте. Джесс опять вспомнился рассказ Исы о крысином гнезде, и она попыталась идти, не глядя себе под ноги. Джесс шла медленно, но с каждым шагом ее сердце все сильней сжимал когтистыми пальцами страх, а перед мысленным взором возникали крысы гораздо большего размера, чем могли быть в реальности. Ей нужно было увидеть настоящих. Широко расставив ноги для устойчивости, Джесс направила луч фонарика влево – на звук крысиной возни. Ей потребовалась секунда, чтобы понять, на что она смотрела, и испытать инстинктивное отвращение при виде длинных, червеобразных хвостов, скользивших друг по другу. В мерзкой куче было с дюжину крыс. Джесс нервно моргнула. А еще через миг сообразила: крысы ползали по чему-то.
Проигнорировав призывы внутреннего голоса к бегству, она приблизилась к ним на шаг.
Нет, осознала Джесс. Крысы ползали не по чему-то.
Они ползали по кому-то.
Джесс не надо было подходить ближе, чтобы понять по кому. Но она все же сделала это – профессиональная добросовестность превозмогла ее страхи. Направив фонарик прямо на крыс, Джесс устремилась вперед, громко топая и шаркая ногами и шугая грызунов. Крысы бросились врассыпную, и ей в глаза бросились искусно бронзированные волосы – увы, всклокоченные и спутанные. Белая футболка, прежде так легко и непринужденно облегавшая модельную фигуру женщины, теперь алела красным цветом. Тонкую ткань успела пропитать кровь, вытекшая из раны, скрытой под массой волос.
На пару секунд Джесс закрыла глаза и отвернулась. Она ощутила стеснение в груди, дыхание перехватило. То, что Джесс сейчас почувствовала, отличалось от того, что она испытала при виде мертвого машиниста. Это было совершенно не похоже на то, что она испытывала на всех местах преступлений, которые ей довелось осмотреть за годы службы в полиции. Тех погибших людей Джесс не знала. А Дженну знала. Не то чтобы хорошо, но достаточно для того, чтобы все еще слышать тон ее голоса, представлять ее типичные манеры, то бесстрастное хладнокровие, с которым она держалась даже в ситуации, напоминавшей страшный сон. Теперь Джесс поняла, почему родственники жертв недоверчиво стенали: «Я же видел/видела ее совсем недавно. У нее все было нормально, и чувствовала она себя прекрасно!» Как будто бы внезапный акт насилия, потрясший их до глубины души, они могли предвидеть ранее – по каким-то признакам во внешнем виде или поведении жертвы. Невероятно, но еще совсем недавно американка призналась Джесс: она не могла избавиться от ощущения, будто вместе с ней в тоннель спустился призрак ее покойной бабки. Но еще более невозможным представлялось то, что это тело – неподвижное, истекавшее кровью – могло раньше ходить, разговаривать и даже создать свою «империю».
Джесс заставила себя повернуться к Дженне, позволила комфорту упорядоченных действий захлестнуть ее с головой. Нажитый с годами опыт сыграл ей теперь на руку, и – как и в случае с убитым машинистом – Джесс принялась осматривать место трагедии и искать улики, способные пролить свет на случившееся. Она задвинула все свои вопросы, подозрения и версии на задворки сознания; в данный момент в них не было пользы. Ей нужно было взглянуть на это дело свежим взглядом. Джесс наткнулась на очередное мертвое тело, и ей следовало забыть все, что произошло этой ночью ранее. Включая тот факт, что еще несколько минут назад она думала, что преследовала эту женщину как убийцу. Заставив себя переключить внимание на тело, Джесс низко склонилась над ним.
А потом, присев на корточки и нагнувшись еще ближе, она разглядела тонкую рукоять ножа, торчавшую из копны густых волос Дженны. Не желая сильно наследить на месте преступления и – чего уж греха таить! – побаиваясь, как бы в этой спутанной копне не затаилась мелкая крыса, Джесс осторожно отодвинула две прядки волос от ножа. Он был всажен глубоко в шею Дженны, но, в отличие от Мэтта, входное отверстие было одиночным. Требовалось обладать недюжинной силой, чтобы проткнуть лезвием мышцы и сухожилия шеи, тем более с первой попытки. Джесс представила, как Дженна, двигаясь на ощупь в темноте, испытала вдруг то, чего всю ночь ожидала она сама. Ведь Джесс была убеждена, что смертоносный нож охотился за ней.
Джесс не была медиком, но видела и читала довольно отчетов об аутопсии[4], чтобы понять: нож не убил Дженну мгновенно. Вскинув глаза, она поводила фонариком по стене над собой. Чуть ниже уровня головы темнело липкое пятно. «Похоже, запекшаяся кровь», – решила Джесс. И, как в случае с Мэттом, ей потребовался миг, чтобы представить, что произошло.
Судя по положению ножа, на Дженну напали со спины. Должно быть, она покачнулась вперед, а напавший в этот момент… Что? Наблюдал? Или наблюдала… Нет, это не имело смысла. Если только… если только более ранняя версия Джесс о кровожадном психопате не заявила вновь о своем праве на существование. Скорее всего, напавший сбежал. Возможно, человек, напавший на американку, запаниковал – он не продумал свой план до конца, не ожидал, что женщины пойдут по тоннелю к станции, и, увидев Дженну, избавился от свидетельницы. У него было при себе оружие, и инстинкт – отчаянный, оборонительный – взял над ним верх. А потом, осознав, что наделал, этот человек поддался панике. И… вернулся к поезду.
Нет. Джесс вновь бежала впереди паровоза. Мрачные подозрения проносились в ее голове одно за другим – как дартмурские пони, за которыми она так любила наблюдать в детстве. Ей нужно было, прежде всего, установить факты.
Дженна покачнулась вперед, судорожно глотнула воздух. Кровь в шее, пронзенной ножом, взбурлила. Почувствовав слабость, но не понимая ее причин, американка прислонилась к стене. А потом, потеряв сознание, сползла по ней вниз и упала – лицом в землю, распластав одну руку на рельсе. Тронься в тот момент поезд, и ей бы отрезало эту руку.
Измученный разум Джесс терялся в предположениях, пока она водила фонариком по сторонам. Увы, больше ничего, что могло бы послужить подсказкой, столь нужной ей зацепкой, Джесс не обнаружила. Она снова сосредоточилась на ноже. Тщательно изучила его. Он походил на кухонный нож для чистки овощей и фруктов. А судя по величине рукояти, его лезвие вполне соответствовало небольшим входным отверстиям на шее Мэтта. Похоже, складной нож Сола был неповинен в этих преступлениях. Джесс наморщила лоб. Было что-то еще, что ей следовало выяснить об этом ноже, об этой сцене преступления. Но голова уже раскалывалась. Сказались стресс, обезвоживание и усталость. И мыслить так же ясно и быстро, как обычно, Джесс больше не могла. А ведь она привыкла к четкой работе своих синапсов – выдававших ей решения и выводы со скоростью света. Не желая мучить труп Дженны и не собираясь извлекать из ее шеи нож, Джесс прокрутила экран на ее мобильнике влево и включила камеру. Сделав несколько снимков безжизненного тела, зловеще сверкавшего в белом свете вспышек, Джесс поднялась с корточек, чтобы сфотографировать все место преступления с расстояния.
Встав в середине пути между рельсами, она еще раз окинула взглядом место гибели американки. А затем повернула голову в сторону «Бейкер-стрит». Похоже, еще никто из них не прошел дальше той точки, в которой она находилась. Эх, как бы ей хотелось позабыть обо всех этих ужасах и помчаться по путям домой! Джесс занесла ногу…
Но что-то побудило ее повернуть голову назад. К вагону. Джесс могла бы списать это на свою профессиональную жажду справедливости, так глубоко укоренившуюся в ней. Или даже на профессиональное любопытство. Но правда была в том, что это был, скорее, интуитивный порыв, потребовавший от Джесс повиновения. Кто-то из попутчиков ей лгал. Кто-то ловко скрывал от нее свою темную сущность. И до сих пор Джесс не удавалось вычислить этого человека.
Но теперь…
Развернувшись спиной к Дженне, Джесс решительно пошагала к вагону, чертыхаясь на темноту и крыс. Она возвращалась к своим случайным попутчикам, с которыми провела почти всю ночь. И один из которых был хладнокровным убийцей.
Прошли считанные секунды с того момента, как Дженна, ощутив острую боль в шее, сообразила, что случилось. Но еще меньше секунд промелькнуло после ее падения наземь, прежде чем она, чувствуя, что внимание стало быстро рассеиваться, а сознание – ускользать, поняла, что обречена умереть в этом отвратительном темном тоннеле, где свидетелями последних мгновений ее жизни оказались противные крысы. Надо же! Она и не думала, что можно так реально ощущать, как кровь вытекает из твоего тела…
И с каждой каплей из нее вытекала жизнь. Она практически смирилась с неминуемой гибелью. Но инстинкт требовал выжить. А если не выжить, то прожить хотя бы на минуту дольше и сохранить на эту минуту остроту ума, доказать, что она прожила столько, сколько смогла, до того мига, когда уже оказалась не в силах бороться за выживание.
Эти последние мгновенья ее жизни были действительно считанными – кровь слишком быстро хлестала из раны. Умело вонзенный нож сделал свое дело. Но перед глазами Дженны за эти мгновенья пронеслась вся ее жизнь. «Как банально…» – подумалось ей.
Ее самое раннее воспоминание – однодневная поездка на Кони-Айленд. С матерью, бабкой Лоис и братом.
Следом пронеслись воспоминания из начальной, средней и старшей школы. Потом работа официанткой – обслуживание хамоватых клиентов за липкими столиками в ожидании своего звездного часа. Отчаянное желание выбиться в люди, превратить свою идею в прибыльный бизнес. Она это сделала. Но как так получилось, что все вышло из-под контроля? Как ее дело превратилось то, что она уже не могла контролировать, – партнеры и инвесторы давили, понуждали пожертвовать милыми, оригинальными свечами в угоду бизнес-модели, которая приносила бы наибольший доход. А еще ее дистрибьюторы. Свечи продавались все хуже и хуже, дешевые ароматы раздражали, безвкусные орнаменты по типу клипартов отшелушивались и стирались еще до доставки.
Но что прикажете делать? Она стала успешной, какой когда-то видела себя лишь в мечтах. Деньги? Деньги текли рекой. Почет? Ну, конечно, не без него. Уважение со стороны сверстников почти безграничное. Если не считать того единственного подкаста. Но он оказался крошечной палкой в колеса. Ее преданные почитатели были действительно преданными. И бизнес быстро оправился и восстановился даже в больших объемах. А она выступила с решительным опровержением:
«Мое дело зиждилось на двух слонах – моей любви к свечам и моей любви к рисованию и дизайну. Эти две составляющие остаются фундаментом моего бизнеса и сегодня. Любые предположения о создании мной финансовой пирамиды не соответствуют действительности и потому неуместны. Свечи – товар, они привлекают покупателей, а с ними и наших продавцов. Женщины охотно становятся распространителями моей продукции в силу поддержки, которую я им оказываю. Я вдохновляю их на раскрутку собственного дела. Поэтому я очень серьезно воспринимаю все обвинения в запугивании или давлении на продавцов, чтобы принудить их закупать у меня больше товаров, чем они могут реализовать. И потому внимательно изучу все случаи с лицами, поименованными в подкасте „Сгорающая империя“. Что бы обо мне ни говорили, я всегда поддерживаю женщин в моей компании, продавцов, которые вкладывают в собственное дело всю свою страсть и трудятся не покладая рук для достижения успеха. И я убеждена, что пресловутая „культура токсичности“ – всего лишь ловкий ход для наполнения подкаста интригующим контентом».
И вот состоялась эта поездка. В конце месяца планировалась конференция с презентацией новой продукции. Ее громкое заявление. Дженна решила отойти в сторону. Отказаться от своего детища. Пусть им рулят партнеры. Пусть выстраивают любые финансовые пирамиды, какие им только заблагорассудится. Дженна умывала руки. Она решила: когда-то созданная ею компания больше не должна ассоциироваться с ее именем. Однажды Дженна уже начинала с простого рисунка. И готова была сделать это снова. Только на этот раз ей уже не пришлось бы начинать с рисунка. Она решила отказаться от росписи свечей, потому что рисковала запятнать себя грязной кистью. Компания была делом ее жизни, но со временем Дженна осознала: это был всего лишь первый шаг. Дженна Пейс была больше, чем эта компания. А нынешняя ночь дала ей карт-бланш. Она измыслила идеальную сюжетную линию, пока брела по тоннелю, рискуя быть убитой преступником под землей Лондона ради того, чтобы организовать помощь людям, которые не осмелились пуститься в опасный путь. Ладно, чего уж там… Это было готовое оправдание для ухода. Ей теперь и конференцию не требовалось устраивать. Она могла сослаться на психологическую травму, необходимость провести энное время с семьей, произвести переоценку своих ценностей, понять, что было для нее действительно важным. Прикрытие было отличным, и никто бы не обвинил ее в том, что она фактически задумала. Никому и в голову не пришло бы уподоблять ее капитанше, покидающей тонущий корабль… Бренд «Дженна Пейс» не пострадал бы. Травмированная героиня, решившаяся переориентировать свои бизнес-цели… Дженна уже представляла себя участницей телешоу «Доброе утро, Америка!». И даже центральным персонажем очередной книги по саморазвитию – о том, как обратить провал в успех. Да, план был отличный…
Вся эта чертова поездка в Лондон была бы переосмыслена – как в истории, так и в собственном сознании Дженны. А ей во что бы то ни стало надо было стереть ту первую ночь, это дрянное приложение, забыть, как она оступилась, позволила чересчур сильно поблекнуть своему отшлифованному образу, чтобы показать (и кому!) – чужим, незнакомым ей людям – себя настоящую. У Дженны никогда не получалось сохранять отношения, уж слишком велика была ее патологическая потребность в контроле. Но ей все еще хотелось чувств – и интрижки на одну ночь стали неотъемлемой частью ее жизни. Ни с одним из мужчин она не встречалась дважды. Ни одного мужчину она не радовала своим присутствием даже за завтраком. Парочка ее случайных партнеров, правда, разозлились, когда она сказала им, что второго свидания не будет, грозились рассказать всему миру, какая она гадина. Но они просто блефовали, пытались взять ее на мушку. И даже если бы они заговорили – кто стал бы их слушать? Их наветы затерялись бы в новостных лентах людей, поставлявших контент для того, чтобы заработать на жизнь. Ну, потеряла бы она несколько сотен подписчиков, что с того? Могли и слухи поползти по определенным районам Нью-Йорка. Ну и что с того? Этого было недостаточно, чтобы нагнать на нее волну негатива.
А потом она лажанулась. Позволила соблазнить себя основателю этого чертова приложения для знакомств. Все случилось на вечеринке, куда ее пригласили. Дженна была не в форме, чувствовала себя неуверенно из-за перспективы провести целый месяц в чужом ей городе, без друзей и знакомых, растрачивая всю свою энергию на организацию конференции, которая должна была определить ее дальнейшую карьеру. Она была слабой и уязвимой. И злоупотребила гостеприимством, не заметив его отчаянных попыток выдворить ее (то, что он пытался это сделать, Дженна поняла, только когда домой вернулась его подружка-модель, заставшая Дженну в нижнем белье в ванной). Это не был обычный мужчина. Это был влиятельный человек, а его подружка была публичной персоной. Стань эта история достоянием общественности, и вся ее когорта мамочек-домохозяек в миг отвернулась бы от Дженны. Им удалось утихомирить подружку-модель, убедить ее в том, что скандал навредит им всем. Девушка, которой был всего двадцать один год и которую только что ангажировали на ее первую неделю моды, естественно, не рискнула потерять свой шанс. А Дженна… этой ночью она собиралась повторить свою ошибку. Хотя даже не понимала – зачем? Но от него пришло сообщение: подружка-модель уехала на весь уикенд на съемки. И тело Дженны подчинилось инстинкту – две недели одиночества могут любого толкнуть на безумные поступки.
А теперь к кровавому месиву под ее волосами принюхивалась первая смелая крыса. Но у нее не осталось сил, чтобы ее отогнать. «Да уж, – подумала Дженна. – Как жила одиноко, так и помру в одиночестве…»
Сознание помрачалось, но она успела узреть тонкую вуаль, колыхание которой ощущала рядом с собой всю ночь. Бабка Лоис ждала ее по ту сторону, чтобы поприветствовать. «Она может мной гордиться», – понадеялась Дженна. Пусть у нее и не было настоящих друзей, детей и партнера, которые оплакали бы ее уход, но кое-что по себе она оставляла. Наследие. И сама гордилась этим.