– Что вы подразумевали, сказав, что на вас напали? – спросила Джесс. – Кто на вас напал?

Эмилия потрясла головой, явно стараясь собраться с мыслями.

– Я не знаю. Не знаю. Может, на меня и не напали. – Поморгав, Эмилия приложила к глазам ладони. – Я не уверена в том, что случилось.

Джесс почувствовала, что ее инстинктивная реакция на первое заявление женщины слегка притупилась. Эмилия уже проявляла свою склонность к преувеличениям.

– Хорошо, – медленно произнесла Джесс, силясь сохранить свой тон ровным. – Расскажите мне, что помните. Или что, по-вашему, с вами случилось.

– Мы… – Эмилия поджала губы, напряженно раздумывая. – Мы шли к «Бейкер-стрит», – стрельнула глазами на Ису женщина. – Иса уже ушла в другую сторону, мы остались вдвоем. Я освещала путь фонариком, потому что у Дженны не было мобильника, но потом… – Эмилия опять сделала паузу в попытке вспомнить. – Я потеряла равновесие и упала. – Она указала на свою окровавленную коленку, и Джесс поняла, откуда взялись красные разводы на руках и лице Эмилии. Должно быть, она поправляла волосы запятнанными кровью руками. – При падении я выронила телефон, – проложила рассказ Эмилия. – Я подумала, что он разбился или сломался, потому что фонарик погас… Так вот. Я лежала на земле, ощущая в ноге жуткую боль. И я сказала Дженне, что не хочу идти с поврежденной ногой по темному тоннелю. Тем более что мы не знали, сколько нам еще идти. Я попросила Дженну прислать мне фельдшера сюда. – Эмилия вновь вскинула глаза, и по ее лицу пробежала новая волна тревоги. – Как вы думаете, у меня может начаться заражение? Вдруг там был крысиный помет или еще какая-нибудь грязь. Как бы у меня не начался столбняк!

Джесс не обладала глубокими познаниями в медицине, если не считать курсов по оказанию первой помощи, которые она закончила для работы давным-давно. И судя по всему, в их компании никто не был сведущ в медицине настолько, чтобы вынести верное суждение.

– Все обойдется, я уверена, – сказала Джесс и склонилась над горемычной попутчицей еще ниже, чтобы внимательней изучить рану под ее коленом. Колготки Эмилии были порваны, кровь натекла даже на кромку ее дорогих кожаных сапог. – Мы постараемся обработать ее как можно лучше. А когда поднимемся на поверхность, я думаю, вас сразу отвезут в пункт неотложной медицинской помощи. Ну, или куда-нибудь еще, как решат спасатели. Там вам сделают прививку. – Эмилия все еще выглядела встревоженной, и Джесс побудила ее вернуться к рассказу: – Где же Дженна? – покосилась она на двери. – Она не помогла вам добраться назад?

Эмиля мотнула головой:

– Нет. Она сказала, что намерена продолжить путь. Ей хотелось поскорее выбраться на поверхность. Дженна настояла. Сказала, что так будет лучше. Потому что если я поранилась серьезно, то она должна найти помощь. И не успела я ей возразить, как она ушла. Так что у меня не осталось выбора – пришлось хромать всю обратную дорогу. Одной. В темноте. – Эмилия передернулась. – Я смогла найти путь, ведя рукой по толстым кабелям вдоль стены. – На лице женщины промелькнуло отвращение. – Там так грязно и сыро. – Эмилия вытянула перед руку, и Джесс заметила на ней грязные разводы. – Я не знаю, дошла ли Дженна до «Бейкер-стрит». Мне потребовалась уйма времени, чтобы доковылять сюда на пораненной ноге. – Тут вдруг она слегка нахмурилась. – По крайней мере, я так думаю. На самом деле, я понятия не имею, сколько времени шла. Просто показалось, что целую вечность.

– Эмилия, – спокойно обратилась к ней Джесс. – Почему вы сказали сначала, что на вас кто-то напал?

Эмилия сделала глубокий вдох и кивнула в готовности все объяснить:

– Я думала, пока шла назад… я уверена, что помню, как почувствовала чьи-то руки на спине. Меня словно… кто-то толкнул. А еще я уверена, что слышала чьи-то шаги рядом с собой, когда лежала на земле.

Джесс поразмыслила над ответом женщины. Вспомнила свои ощущения в темноте. Ей ведь тоже казалось, что еще миг – и в ее шею вопьется нож. И она почти убедила себя в том, что ощущала, как он впивался. Когда Эмилия возвращалась, в тоннеле находились Иса и Скотт. Звуки их шагов могло подхватывать и разносить по нему эхо. Но…

При всех логических объяснениях, которые могла найти Джесс для того, чтобы развеять страх Эмилии, она не могла отрицать того, что и сама опасалась очередного удара убийцы. Раздумывая, Джесс отошла от Эмилии. Наверняка она знала только одно: ни Сол, ни подростки, ни она сама не были ответственны за возможное нападение на Эмилию. В памяти Джесс всплыли фотографии обнаженных девушек. «Интересно, – задалась она вопросом, – а не попали ли в тот групповой чат снимки Дженны?» Уж не американка ли оттолкнула Эмилию с дороги, чтобы быстрее сбежать, не утруждая себя поиском полицейских или спасателей, которых нужно было прислать им на помощь, – просто исчезнуть в ночи, осуществив свою месть?

Это, конечно, было возможно. Но в размышления Джесс обо всех за и против этой версии вмешалась Иса. Водя фонариком по вагону и озираясь, она громко спросила:

– А где Скотт?

Эмилия моргнула и, внезапно насторожившись, уселась прямо.

– Он… – Джесс поколебалась, прежде чем ответить, – почти раздраженная тем, что ей предстояло признать. – Он сказал, что пошел покурить.

– И вы его отпустили! – взвизгнула Эмилия. – Зная, что в тоннеле находимся мы?

Джесс обменялась тревожным взглядом с Хлоей: неужели они обманулись, купившись на проявленное Скоттом участие, а этот поступок был лишь частью его плана скрыться в ночи и избежать наказания за убийство? Но зачем ему было нападать на Эмилию? Взгляд Джесс упал на телефон Исы, и ей показалось, что она поняла. Телефон с фонариком оставался только у Эмилии. Достаточно было его разбить, и Скотт мог ускользнуть незамеченным!

«Черт!»

Неужели она вправду допустила такую ошибку? Ошибку, простительную новичку, но не приличествующую опытному детективу? Джесс уже не понимала, чему верить. Ей показалось, что она расслышала в рассказе Скотта нотки искренности. И его добрый жест по отношению к Хлое вроде бы свидетельствовал о том, что он не совсем пропащий человек. Но она почувствовала себя вконец вымотанной, обескураженной, топчущейся на месте в своем расследовании. Обводя глазами попутчиков, Джесс осознала: она уже не знала, кому из них могла доверять. И это было ей совсем не по душе. Даже подростки и те что-то скрывали от нее.

Джесс отошла от группы и, пробираясь в пограничье блеклого света от фонариков Исы и Хлои, устремилась к сиденью в начале вагона – тому самому, на котором она бдела возле места преступления, когда Дженна не пустила ее в кабину машиниста. Округлив губы буквой «О», Джесс громко выдохнула – эта техника напомнила ей о дыхательной гимнастике, которую она применяла во время родовых схваток. Наклонившись вперед и опершись локтями о колени, Джесс опустила голову так, что линия обзора оказалась между двумя ее потертыми кроссовками. Джесс ощутила на себе взгляды попутчиков, но постаралась не зацикливаться на том, что за ней наблюдали. Эти люди многого не знали, и она многого хотела бы не знать – так было бы гораздо проще. Джесс попыталась взглянуть на все через призму их восприятия. Ведь большинство из них были неповинны в ее фиаско. Но попытка переосмысления провалилась – ее разум оказался неспособным абстрагироваться от уже сделанных выводов и подозрений насчет каждого из них.

Джесс не знала, сколько времени она так просидела, глядя себе под ноги, рассматривая грязное пятно на шнурках, которое она поставила, когда потащилась по заболоченному участку, чтобы забрать брошенный Хани фрисби. Как же она злилась на себя после той прогулки из-за того, что ухайдакала новые кроссовки. Ей так и не удалось избавиться от коричневатого оттенка, который они тогда приобрели.

Почувствовав на своем плече чью-то руку, Джесс подняла глаза. На нее смотрела сверху вниз Хлоя – с беспокойством, наморщившим складочки у уголков ее глаз. Девушка присела рядом с ней на корточки, и Джесс подумалось, что они поменялись ролями. Теперь взрослой была Хлоя, пришедшая проверить ее состояние.

– Вы в порядке? – тихо спросила Хлоя.

Джесс выдавил усталую улыбку.

– Да, – с выдохом солгала она. – Я просто… – неопределенно крутанула она кистью руки, – я не знаю, что обо всем этом думать и кому доверять.

Хлоя вздохнула, но ничего не сказала. Джесс внимательно посмотрела на девушку.

– Даже ты мне соврала. – Хлоя моргнула, уставилась на нее, ожидая разъяснения. – Что вы с Лиамом видели, когда выключился свет?

Хлоя не выдержала ее прямого взгляда, потупила глаза в пол.

– Ох… надо же, – пробормотала она. – А я… это… гм… Я думала, что вы позабыли об этом.

– Я вижу, когда мне лгут, – сказала Джесс. – Издержки работы, к сожалению. А в такой ситуации, как эта, – пожав плечами, она развела руки в стороны, и пораненная рука отреагировала на этот жест болью, – я просто не могу себе позволить что-либо забыть.

– Послушайте, это не то, что вы думаете, – сказала Хлоя, на миг вскинув на нее глаза и тут же отведя взгляд в сторону. – Это не имеет никакого отношения ни к машинисту, ни к остановке поезда, ни к чему-то еще.

– Об этом мне судить, разве не так?

Хлоя снова потупила глаза. А когда девушка заговорила, ее голос прозвучал даже тише, чем был до этого. Она что-то пробормотала, и Джесс пришлось наклониться к ней ближе, чтобы попытаться разобрать невнятный лепет.

– Что?

– Ну… мы как бы воспользовались случаем, чтобы… ну… того… поразвлечься.

Джесс потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, о чем толковала Хлоя. Сообразив, она почувствовала прилив жара. А девушка продолжала сбивчиво объяснять, буравя взглядом геометрический орнамент на обивке сиденья, различимый в свете ее фонарика:

– Мы не часто проводим время вместе… отец очень строг, и он против того, чтобы я оставалась на ночь у Лиама. Особенно если его мама на работе… Мы просто возились… воспользовались тем, что стало темно, и нас никто не мог увидеть. – Тон Хлои стал подавленным. – Мы всего лишь хотели слегка позабавиться…

– О господи, Хлоя, извини меня. – Джесс выпрямилась; ей стало неловко за то, что она так настырно влезла в чужую личную жизнь. А еще она подумала о Скотте, рассказывавшем о своем неприятном разводе, о Соле и его отдалившемся сыне, о безысходной тоске Эмилии по сестре. Джесс выпытывала у незнакомых ей людей самые личные подробности жизни. И ради чего?

Чтобы найти убийцу.

Возникшее перед глазами изувеченное тело Мэтта заметно притупило чувство вины. Но не настолько, чтобы Джесс не пожалела о том, что не избавила Хлою от такого «сопутствующего ущерба». Подросткам меньше всего хочется исповедоваться в своих сексуальных экспериментах перед незнакомыми взрослыми. «Надо бы и мне в ответ поделиться с Хлоей чем-то сокровенным», – подумала Джесс. Только вот чем? Тем, как сложились, а точнее, не сложились ее отношения с сослуживцами, а неспособность настоять на своем привела к тому, что невиновный парень, немногим старше Хлои, лишил себя жизни в холодной и мрачной камере? Слова застряли в глотке Джесс, как бывало всегда. Так было, когда Алекс умолял ее поговорить с ним о том деле. Так было, когда ее новый психотерапевт попросил ее быть с ним откровенной. Всякий раз слова не шли с языка. Потому что, если бы она облекла свои переживания в слова, все бы узнали, что смерть того паренька была на ее совести.

– Все в порядке, – мягко сказала Хлоя. – Вы должны задавать свои вопросы, учитывая случившееся.

– Что-о-о??? – донесся от дверей громкий голос.

И Хлоя с Джесс дружно повернули шеи к середине вагона, пытаясь понять, что там происходило. Поднявшийся в вагон Скотт не сводил взгляда с Эмилии, успевшей встать с пола. А Сол и Лиам, отступивший на пару шагов от дверей, настороженно косились на него.

– В чем меня теперь обвиняют? Что еще я натворил? – потребовал ответа Скотт. Направив луч фонарика перед собой, он метнул взгляд на Джесс. – Меня ведь даже здесь не было!

– Да, – тихо, но авторитетно произнес Сол. – В этом-то и проблема.

Сол

Сол внимательно оглядел Скотта. К тому снова вернулся прежний – злобно-оборонительный – настрой. Тело Скотта напряглось, плечи расправились. Вся его поза говорила о том, что он готов даже к драке. Джесс сказала, что Скотт – не такой уж плохой человек, каким кажется. Но Сол не видел тому подтверждений. Если не считать того, что Скотт дал Хлое банку «Фанты», он за все время, пока они сидели в поезде, не проявлял ничего, кроме агрессии и склонности к спорам. А ни того, ни другого в той ситуации, в которой они все оказались, никому не было нужно. Сол ничего не знал о его проблемах, которые могли привести к событиям этой ночи, но считал Скотта наиболее вероятным кандидатом в подозреваемые. Сола не привлекали конспирологические теории о причинах остановки поезда и причастности к этому убийцы. Он с самого начала знал, что случилось: возникла ситуация с красным кодом, которой он так страшился, но подсознательно ожидал всю неделю. Ничьей вины в ней не было. Повлияло все в совокупности: урезание бюджета, рабочие перегрузки персонала и разные мелкие проблемы, игнорировавшиеся до того момента, пока их не стало так много, что они сплелись в гигантский клубок под стать колючему перекати-полю и не обрушились на город. И уже неважно было, сколько «колючек» Сол удалил за прошедшую неделю. Уж он-то знал, что их еще оставалось предостаточно, чтобы причинить инфраструктуре города серьезный вред.

Сол с самого начала твердил об этом своим спутникам, но добился лишь того, что навлек на себя их подозрения. Да, он не выходил из вагона, так что никто не мог обвинить его в нападении на Эмилию. А вот Скотт вышел и пробыл в тоннеле достаточно времени, и Джесс – несмотря на все ее заверения в том, что она отлично знает свою работу, – позволила ему отлучиться.

Скотта явно распирал необузданный гнев, и он не знал, как с ним справиться. Как усмирить себя, прежде чем все зайдет чересчур далеко. Как найти выход и разрешить свои проблемы до того, как он дойдет до критической точки. Но разве Сол не походил на него еще совсем недавно? Расстроенный кончиной Линды, раздираемый горем, яростью и смятением, истощившими его так, что он сам себя перестал узнавать. И – что еще хуже – его перестал узнавать Ники! Так продолжалось до одного телефонного звонка, разбудившего его несколько месяцев тому назад посреди ночи. Лишь тогда Сол осознал, как сильно он все напортил. Позволил тоске завладеть собой полностью, без остатка. Игнорировал боль сына, потому что не знал, как ее превозмочь, как смотреть на страдания Ники. Лишь в тот самый момент, когда Сол сонным голосом ответил на звонок, он понял, что его сын пребывал в таком же замешательстве и разочаровании, в каком находился и он.

– Отец, – проговорил, словно задыхаясь, Ники. И Сол подумал: «А не плачет ли он?» Тревога накатила на него приливной волной, моментально отогнав сон. – Меня арестовали.

В этот миг в Соле словно что-то оборвалось. Ему показалось, будто он полетел в свободном падении в глубокую, беспросветную пропасть. Разве мог его сын – его умный, заботливый, любящий мальчик, который так любил, когда семья собиралась вместе, и устраивал своим родителям «танцевальные шоу», – разве он мог сидеть в тюремной камере?

– Что?.. Что случилось? За что тебя арестовали? – спросил Сол, понадеявшись, что его тон не выдал разочарования. Он осознал, что Ники нуждался в том, чтобы его поняли. Чтобы его понял отец. И не только понял, но оказался рядом и поддержал. А не стал бы отчитывать и корить – Ники наверняка уже сам себя выбранил.

– За нападение на сотрудника полиции. – Голос сына, подавленного и напуганного, запинался на каждом слове.

Ники было всего девятнадцать – еще ребенок, что бы там ни заявляла правовая система.

В тот вечер Ники участвовал в марше протеста. Ситуация вышла из-под контроля, и плакат, который он нес, угодил по голове полицейскому. Ники утверждал, что это вышло случайно, и Сол предпочел поверить сыну. Хотя его и точил червь сомнения. Сол не раз задавался вопросом: неужели эмоции так сильно захлестнули Ники, что он счел возможным выплеснуть их на человека, который, видимо, пытался одернуть его? Тем не менее Сол оплатил услуги хорошего адвоката, и Ники, никогда раньше не привлекавшийся за нарушение закона и продолжавший утверждать, что все вышло случайно, отделался общественными работами. Следующей задачей было убедить руководство университета не исключать сына. С ней Сол тоже справился. И в тот день, когда они узнали о положительном решении деканата, Сол и Ники, наконец, поговорили по-настоящему – впервые за все время после ухода Линды. За липким столиком паба Ники, довольный тем, что ему разрешили продолжить учебу, но понимавший, что его победой это назвать было трудно, признался Солу в том, каким потерянным он себя ощущал: оставшимся без матери и покинутый отцом. И сердце Сола, осознавшего, что он все делал неправильно, кольнула вина.

Но сейчас они были на верном пути. Проходили, образно выражаясь, терапию – и вместе, и поодиночке. И их раны медленно излечивались, а отношения улучшались. Отец и сын привязывались друг к другу все крепче, шаг за шагом – как два лоскута ткни, сшиваемые иглой, стежок за стежком.

Вернувшись мыслями к Скотту, Сол сжал губы. Может быть, он был слишком суров к человеку, на которого походил всего несколько месяцев назад сам? Но Сол никогда бы никого не убил, не напал бы ни на кого с ножом, в каком бы отчаянии ни пребывал. А вот Ники в момент временного безумия становился жестоким…

При мысли об этом взгляд Сола невольно обратился к Исе. Девушка стояла недвижно сбоку от группы, кусая ноготь и с прищуром глядя на него. Сол находил в ней столько сходства с сыном, что ощущал родительскую потребность ее защитить. Но сейчас его напряг вопрос, сопряженный со страхом: как много было общего у Исы и его сына в действительности?

И что бы сделал Ники, окажись в его руке не плакат, а нож?