Джесс подчинилась первому порыву: обеспечить сохранность места преступления. А теперь она последовало второму: досконально осмотреть его.

Выслушанные ранее комментарии Николь все еще смущали Джесс, засев в подсознании. Но она постаралась их бойкотировать. Джесс знала, что делала. Она делала это четырнадцать лет. Она стала детективом-инспектором к тридцати двум годам. Но, хотя коллеги громко гоготали над кружками пива на ее мнимом чествовании, их веселье не имело ничего общего с радостью за нее. При воспоминании о сослуживцах Джесс испытала прилив адреналина, приправленного яростным негодованием. И, презрев вопросительные взгляды спутников, резко захлопнула за спиной дверцу в кабину машиниста. Она слышала чей-то стук, но проигнорировала и его, сосредоточив все внимание на сцене перед глазами.

Запах крови был сильным; в маленькой и душной закрытой кабине ему некуда было лететь – только ей в нос. Кислый и отдающий ржавчиной, этот запах исходил от липкой алой жидкости, стекшейся в воротник униформы несчастного машиниста и медленно затвердевавшей на полу рядом с ним. Джесс наклонилась вниз, а затем, подсвечивая себе телефонным фонариком и стараясь ничего не задеть и не нарушить, присела на корточки, чтобы осмотреть тело с еще более близкого расстояния. Теперь она ясно увидела, что кровь вытекла из трех колотых ран на шее погибшего.

Они были не очень большими. «Возможно, нанесены перочинным ножом», – допустила Джесс. Скользнув взглядом вокруг тела, она оглядела кабину и, встав на ноги, проверила все поверхности. Но не обнаружила ничего, что могло бы послужить орудием убийства. Окна, похоже, не открывались, так что убийца не мог выбросить его на рельсы. Выходило, что он унес нож с собой.

Джесс снова нагнулась, чтобы оценить раны. И попыталась мысленным взором представить силу, потребовавшуюся для того, чтобы всадить лезвие в чью-то шею. Да не один раз, а три! Это очень походило на ярость. И – Джесс готова была держать пари – что-то личное. Очень личное. Вот только ее смущала остановка поезда. Не мог же убийца кататься в нем все смены машиниста в надежде на то, что однажды метро обесточится, и у него появится возможность сделать свое черное дело?

Для убийства можно было изыскать и более легкий способ. Но, оглядывая сцену преступления, Джесс все больше укреплялась во мнении: это убийство не могло быть непреднамеренным. Разве что один из тех людей, с которыми она провела последние три четверти часа, был кровожадным психопатом, напавшим на незнакомца лишь потому, что представилась оказия. Но, если так… этот человек скрывал свою истинную натуру очень ловко.

Ее взгляд снова пробежал по телу машиниста. И Джесс заметила кровавое пятно на рукаве его светло-голубой форменной рубашки. Точнее, длинную полосу, тянувшуюся по предплечью. Как будто об него вытерли начисто какой-то предмет – вроде лезвия. Джесс повертела головой, озирая брызги крови на пульте управления и стеклах. По шее проходит главная артерия, при повреждении которой кровь должна была забить мощной струей. Почему же тогда на преступнике не было брызг?

Снова выпрямившись, Джесс попыталась представить себе сценарий происшедшего. Стоя спиной к двери, она вообразила, что только что вошла в кабину с ножом – скорее всего, в правой руке, судя по местоположению ран. Машинист, наверное, сидел спиной к убийце и не услышал его из-за визга отказавшей системы связи. Внимание машиниста было отвлечено; вероятно, он пытался выяснить, что случилось, и прекратить шум. Возможно, он даже не заметил, что за его спиной кто-то стоял, пока не почувствовал острую боль в шее, и это ощущение, наверное, продлилось недолго. Джесс представила, как убийца подступил к занервничавшему машинисту, поднял руку и всадил ему в шею нож. Кровь хлынула вперед. Если убийца был осторожен или ему удалось встать четко за спиной жертвы, тогда красные брызги могли на него не попасть. А затем – пока бедняга-машинист, схватившись за горло, давился кровью, стремительно изливавшейся из тела под угасание разума – убийца опустил его на пол, касаясь руками только спины, вытер начисто свое оружие и вдобавок перерезал провода.

Зачем??? Чтобы продержать их в тоннеле подольше?

Джесс отложила эту мысль в уме как возможную зацепку, которую не мешало проверить. И снова повернулась к телу. Ей вспомнился эпизод из одного из старых американских фильмов о полицейских, которые она смотрела в первые годы службы, находя странное успокоение в том, что даже самые запутанные дела расследовались за пятьдесят коротких минут, хорошие парни всегда одерживали верх, а плохие получали по заслугам, и справедливость торжествовала. «Если ты слышишь цокот копыт в Центральном парке, ищи лошадь, а не зебру», – сказал один вымышленный детектив другому. И Джесс пока отвергла версию с кровожадным психопатом. Это было что-то личное. А раз так, то ответы на ее вопросы были у жертвы.

Осматривая тело машиниста, Джесс различила имя Мэтт под темной каплей крови на его бейджике. За креслом находился маленький шкафчик для личных принадлежностей. Окинув взглядом наполовину выпитую бутылку «Лукозейда» и вскрытый пакет с песочными пирожными с заварным кремом, Джесс протянула руку, извлекла из шкафчика портмоне и телефон убитого и распрямилась с хрустом в спине. Надо было изучить их как следует, даже в тусклом свете. Раскрыв кожаное портмоне, Джесс обнаружила в нем только рабочее удостоверение, пару кредиток да водительские права.

Мэттью Донелли. Ему было двадцать девять лет, и жил он в Льюишеме. Джесс не была уверена в важности этой информации, но все равно приняла ее к сведению. Потом включила телефон жертвы, и на экране высветилась фотография – компания парней, позирующих в сине-желтых футболках перед пабом под названием «Мейсонс Армс». По дорожному указателю Джесс поняла, что это было в районе Брокли, имевшем тот же почтовый индекс, что и Льюишем, – SE4[2]. Название паба тоже показалось ей знакомым, и Джесс наморщила лицо, силясь вспомнить. Она точно видела этот паб прежде – Джесс была в этом уверена. Но вот доводилось ли ей бывать в Льюишеме? Так и не припомнив ничего конкретного, Джесс предположила, что ее вызывали туда для расследования какого-то дела; за четырнадцать лет все могло быть.

Телефон оказался заблокированным, и Джесс, превозмогая неприятное, тошнотворное ощущение, перевела взгляд на мертвого Мэттью Донелли. Обреченно вздохнув от осознания того, что ей необходимо было сделать, но продолжая внутренне противиться этому, Джесс наклонилась над трупом, поднесла телефон к его лицу и застыла в ожидании. Через пару секунд биометрический сканер идентифицировал владельца, и мобильник разблокировался. Джесс никогда не нравилась такая грубая, беспардонная эксплуатация мертвого человека с целью вторжения в его частную жизнь. Но иногда так поступать приходилось. Изучение телефона не дало ей много информации. Главным образом, потому что Джесс толком не знала, что в нем искать. Но составить представление о жертве было полезно – чтобы настроиться на правильную волну и зацепиться за что-нибудь, что могло свидетельствовать против одного из подозреваемых по другую сторону двери.

Джесс решила пролистать приложения; экран зарябил разноцветными квадратиками. Ничего необычного – несколько иконок социальных сетей, такси, доставка еды. Фиолетовый квадратик с иконкой крючка, закруглявшегося на конце в форме сердца, Джесс опознала по агрессивной рекламе, охватившей весь Лондон. Это было новейшее приложение для знакомств Hookd. Оно чем-то отличалось от остальных, но Джесс не удосужилась узнать, чем именно. Она жила с Алексом уже десять лет, и те деньки, когда она сама посещала сайты знакомств, остались в далеком прошлом. Остальные приложения в телефоне Донелли тоже оказались предсказуемыми: несколько игр, приложения для ставок на спорт.

А на третьем, последнем экране самой крайней оказалась иконка Telegram. С этим приложением Джесс была знакома. В отличие от других мессенджеров, Telegram не сохранял никаких данных о своих пользователях и гарантировал полную защищенность общения, в силу чего стал очень популярным среди наркодилеров, террористов и всех тех, кто не желал, чтобы к их планам получила доступ полиция. Вместе с тем Джесс вынуждена была также признать, что спектр пользователей Telegram был очень широким. Большинство людей, с которыми она сталкивалась, пользовались им для мелких правонарушений – зачастую для заказа травки.

Мысленно «запротоколировав» информацию, но сознавая, что ее недостаточно для зацепок, Джесс выключила мобильник и опустила в карман платья. «Может, надо было упаковать его в пакетик для криминалистов?» – промелькнуло в голове. Но она уже прикасалась к нему, а до этого телефон лежал в шкафчике для личных вещей. Маловероятно, что убийца оставил на нем отпечатки.

И похоже, больше ничего в кабине не могло пролить свет на причину и исполнителя преступления. Признав это, Джесс собралась с духом и открыла дверь.

Иса

Машинист был мертв. Теперь они все это знали.

Дженна высказала это вслух, выложила все начистоту. И Сол согласился. Но почему это никого не взволновало? Вот что удивило Ису. Все так спокойно отнеслись к мысли о катастрофе. Или просто смирились с ней? Катастрофы в жизни Исы следовали одна за другой. Так, может быть, и остальные пассажиры настолько устали от своих проблем и неурядиц в жизни, что очередная беда просто не нашла в них должного отклика. А может, Иса оказалась в этом вагоне единственной, для кого застрять в подземном тоннеле без электричества, но с мертвым машинистом в кабине поезда было катастрофой? Неужели она так сильно переоценила возможную реакцию людей на подобную ситуацию?

Хотя… Эмилии определенно было не по себе. Ей очень хотелось выбраться отсюда. И – если быть честной перед собой – Иса, скорее всего, примкнула бы к ней, пойди та по тоннелю до станции. Только истинной причиной страданий Эмилии была, скорее всего, клаустрофобия; ее реакция на коллективное признание судьбы машиниста была гораздо менее драматичной.

Еще одной вещью, которая, казалось, больше никого не обеспокоила, но вызвала такую резкую, пронзающую боль в затылке Исы, как если бы кто-то вогнал туда гвоздь, было поведение этой женщины-детектива, Джесс. Она снова зашла в кабину машиниста. Прикусив щеку, Иса задумалась: что бы это могло значить? Вероятнее всего, Джесс решила расследовать убийство машиниста. Иса нервно топнула ногой. Интересно, Джесс будет их всех допрашивать?

Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то стал копаться в ее нынешней жизни. Особенно сегодня ночью. Она посмотрела на Сола; по щеке пожилого мужчины стекали – по траектории с виска – две крупные бусины пота. Перехватив ее взгляд, Сол выгнул губы в усталой улыбке:

– Как вы себя чувствуете?

Иса пожала плечами:

– Полагаю, так же, как и все остальные.

Сол наморщил нос:

– Значит, неважно?

Иса потрясла головой и поправила капюшон, который чуть раньше стянула с волос и закатала на шее в подобие подушки. Ее тело изнывало от боли. Во время протестной акции Иса этого не сознавала – в ней бушевал адреналин. Но часы, которые она провела, стоя и маршируя, запрокидывая вверх правую руку с плакатом и раздирая глотку выкриками, не прошли даром. Горло осипло. Мышцы болели нещадно – так, что Иса боялась лишний раз пошелохнуться и с ужасом ощущала, как немело напряженное тело.

Но зато какой прилив эмоций она испытала! До чего же это было здорово! Это ощущение единения! Столько тел слилось в едином порыве. С одной целью, ради одного дела. Показать истеблишменту, что было правильно, что было важно. Иса действительно почувствовала себя «своей». Ощутила собственную значимость. То, что она по-настоящему прочувствовала, лишь учась в университете. В ее семье было шестеро детей. И Иса затерялась среди них, где-то посередке. Увы, она не выросла самой выдающейся из своих сестер и братьев (с учетом их докторских степеней, партнерств в юридических фирмах, многочисленных внуков, а теперь еще и золотой медали младшей сестры на чемпионате Европы по легкой атлетике среди юношей и девушек до 18 лет). Иса была в их тени.

С ней все было в порядке, но и только.

А теперь она ощущала себя чем-то большим, чем просто одной из сестер. Сильной, яркой, влиятельной.

Ее мысли вернулись к смятому тоуту, лежавшему рядом: «Если Джесс и правда занялась расследованием, будет ли она досматривать наши сумки? Есть ли у нее полномочия на это?»

«Ладно», – смирилась Иса. Если есть, тогда она, по крайней мере, станет самым обсуждаемым членом их семьи. Впервые.

Да, Иса могла стать самым обсуждаемым членом своей семьи и вместе с тем причиной разочарования и огорчения родных. Но ей было на это начхать.