Торговка смолкла на несколько секунд, как-бы погруженная в свои воспоминания.

— Это была, — начала она снова, — первая потеря, которую я понесла для общего дела. Увы, она была и не последняя! После 1830 года дела не улучшились. Республика не вернулась. Рабочие понесли поражение. В первые дни им говорили много прекрасных слов, а потом перестали о них и думать. Только одни люди вашего положения, сударь, получили выгоду от революции. Мы с мужем жили кое-как, воспитывая нашего Мишеля и переживая часто длинные недели безработицы. Ах, эта безработица! Иметь незанятые руки, просить только работы и не находить ее, — вы не знаете какие горькие мысли приходят в голову, когда у одних нет ничего, в то время как другие имеют все.

Таким образом мы дожили до 1848 года. В начале года мой муж и его друзья немного порадовались: республика была, наконец, объявлена. Но радость эта была очень коротка; после сражений в Феврале месяце, нужно было снова браться за оружие в июне. Ни в первый, ни во второй раз мой муж не был ранен. Но после июньских дней, когда народ проиграл дело, всех восставших объявили преступниками, точно также, как сейчас вы назвали преступником Мишеля Преступник! Мой муж! честнейший из мужей, весь самоотвержение! Разве это был вор, Фальшивый монетчик, убийца?! Рисковать своею жизнью за то, что считаешь справедливым, подвергать нужде свою жену, ребенка, которых любишь безумно, с одною лишь целью, чтобы восторжествовало дело, разве это значило быть преступником? Ах, я совсем необразованная женщина, но я поняла тогда, что означало это слово в устах тех, кто произносил его. Его придумали для оправдания той бойни, которую предприняли после победы. Я, я сама, видела, как в монастыре св. Бенедикта расстреливали пленных и безоружных людей. Они падали мертвыми один за другого... У меня до сих пор еще это воспоминание вызывает ужас!

Буаво сделал отрицательный жест, как бы указывая, что все это неправда.

— Я видела это, говорю вам! — повторила громко торговка; — я знаю, потом отрицали эти подлые убийства и запрещали упоминать об них; только мы одни вспоминали об этом. Моему мужу удалось скрыться от преследований. В продолжении двух месяцев я скрывала его и Мишеля. Мишель, впрочем, тогда не принимал участия в восстании, ему едва исполнилось 18 лет, и отец велел ему остаться со мной. Не без ропота покорился этому мой мальчик. Он любил все делать по своему. Я скрывала того и другого. Их могли-бы взять обоих; тогда не стеснялись и арестовывали первых попавших.

На следующий год Мишеля взяли в солдаты, и он отправился в Алжир, где пробыл около 4-х лет. Это было хорошо, потому что, если бы он находился в Париже в 1851 году, его могли бы принудить стрелять в собственного отца. На третий день того памятного декабря был убит мой муж в улице Омер. Мы жили почти рядом, в улице Вольта. Накануне вечером пришло несколько друзей к нам; много толковали об объявлениях „Изменника“5 но пока не знали, что еще будет сделано; сильно сомневались в буржуазии. На следующий день мы услышали залпы оружейных выстрелов. При нервом шуме мой муж вышел на улицу. Спустя несколько минут я вышла за ним. У торговца вином в улице Омер собралась целая компания таких-же, как и я, жен рабочих, мужья которых ушли сражаться. Мы наблюдали через окна и после каждого залпа отправлялись подбирать мертвых и раненых. Я подняла троих, а четвертым был тот, с кем я прожила 24 года душа в душу! Он был мертв! Когда я, стоя на коленях поднимала бледную, как полотно голову моего мужа и, плача стала целовать ее, в меня ударила пуля.

И старая женщина с презрительной бесцеремонностью расстегнула кофту и показала под одной из увядших грудей широкое место, на котором тело казалось высушенным.

— Я упала рядом с моим мужем, — продолжала она, — и я не знаю, что произошло потом. Сознание ко мне вернулось спустя много дней. Я была вдова! У меня остался один Мишель. Он вскоре вернулся из армии. Бедное дитя любило меня за двоих. Мы жили с ним воспоминаниями о наших дорогих покойниках. Республики уже не было. Мишель только и думал обо мне... Никогда ни один сын не проявлял столько нежности к своей матери, как он ко мне!

Голос старой торговки стал ослабевать. Она снова замолчала, опустив глаза вниз. Буаво притворно старался придать своему лицу выражение сожаления.

— Я скоро окончу, — продолжала после минутного молчания мать Мишеля, поднимая голову. — Годы шли; он очень поздно женился; его жена умерла, дав жизнь маленькому существу, которое было моей радостью, моим счастьем и которое, как я вам уже сказала, угасло за недостатком молока во время осады. Почему не я умерла вместо этой милой крошки!?... Мой Мишель стрелял па укреплениях против пруссаков.

Однажды вечером, придя домой, он мне сказал: „Мать, кажется, в Версале хотят сдаться на капитуляцию, но мы этого не хотим.“ Его лицо пылало, мне казалось, что я слышу его дедушку, участника первой революции.

Впродолжении нескольких недель, он заходил домой, чтобы только отдать мне свое жалованье, которое было нашим единственным источником пропитания.

Вы знаете, что было дальше6. Когда все было кончено, он пришел ко мне бледный, растерзанный, худой. Четыре дня он скрывался в комнате, не выходя из нее. На пятый день пришли его арестовать. Вот наша жизнь, сударь. Теперь вы поймете, почему я не хочу вашей милостыни. Как бы мне худо ни было, мне все же лучше, чем там Мишелю. Что значат мои лишения в сравнении с его лишениями? Могу-ли я баловать себя здесь, в то время как я знаю, что он страдает и телом и душой, что он терпит тысячи лишений. Об нем только, об нем одном я забочусь, других забот у меня нет. Шесть с половиной лет! Как это долго! Увижу-ли я его перед смертью! Говорят о помиловании. Ах! только-бы оно приходила поскорее, или... меня уже не будет в живых!

При этих словах торговка остановилась. Слышать все это для набожных ушей Буаво было слишком тяжело; он пробормотал два или три непонятных слова и оставил комнату.

Он отправился к г-же Вирмон рассказать о своем посещении.

— Женщина, которой вы покровительствуете, просто сумасшедшая, — закончил свой рассказ Буаво. И жена банкира вскоре забыла про торговку в парке Монсо.

Три недели спустя господа Вирмон обедали с Буаво и несколькими гостями. Гастон, в виду малого числа приглашенных, сидел вместе за столом.

Когда за десертом подали сладкие трубочки с кремом, мальчик пораженный их сходством с сахарными трубочками, которые продавала старая торговка, закричал:

— Знаешь, мама, Самсон больше не приходит в парк Монсо; я слышал, как полицейский рассказывал о ней Жервезе: Самсон не выходила из, своей комнаты впродолжении двух дней; ее разыскивал полицейский. Когда он пришел к ней и отворил дверь, то нашел ее на полу, и доктор сказал, что у ней был припадок и что она умерла с голоду. Умереть с голоду, мама, это значит умереть, когда нечего есть ?

Никто не ответил; легкая дрожь передернула плечи г-жи Вирмон, а Гастон с подвижностью, свойственной его возрасту, заговорил уже о другом.

— Еще немножечко крему, мама, можно ?