– Ты точно не хочешь немного отдохнуть? – Хайнлайн вытянулся на скамейке и, указывая большим пальцем через плечо на фасад дома, добавил: – Ночь, признаюсь, выдалась напряженная.

Он предложил Марвину диван в гостиной, но тот снова отрицательно покачал головой. Им предстояло еще немного работы, и лишь когда в копировальном салоне наконец воцарился порядок, за кронами деревьев в парке поднялось солнце. Провести много времени на кухне Хайнлайн был больше не в силах, поэтому он вынул из морозилки паштеты с дичью и трюфелями и разложил их на противнях для разморозки. Затем проверил планшет Морлока и увидел новое сообщение. Быстро принял душ, кое-как заклеил пластырем рассечение на лбу – и теперь сидел на скамейке у магазина в ожидании событий, которые должны были произойти через несколько минут.

– О господи, – простонал Хайнлайн, раскинув руки по спинке. – Кто бы мог подумать…

Некоторые узлы уже распутались, но далеко не все. Бритта Лакберг во время своих ночных смен вовсе не корпела над переплетом чужих диссертаций, а печатала фальшивые деньги на скрытой машине в заднем помещении. Через соединительный ход она незаметно для посторонних переносила ящики в подвал Хайнлайна. Но что произошло потом?

Хайнлайн прикрыл глаза ладонью от низкого солнца и взглянул на часы над закусочной. Стрелки показывали без четверти девять. Отправитель последнего сообщения в планшете называл себя красным; согласно числовой комбинации – 29 080 900, – через пятнадцать минут должно было случиться нечто важное.

Справа в его сторону направился, а затем неторопливо проехал мимо бронированный инкассаторский фургон. Для Хайнлайна все такие машины выглядели одинаково, но он почти не сомневался, что это именно тот самый фургон, на котором при жизни время от времени забирали Никласа Роттмана. И теперь, как и тогда, сквозь тонированные стекла кабины невозможно было разглядеть лицо водителя, но Хайнлайн ни секунды не сомневался: уже тогда у него был этот белокурый пушок на подбородке.

Именно его-то Хайнлайн и видел той кошмарной ночью в подъезде. Телосложение его удивительно напоминала фигуру Никласа Роттмана; тогда в тусклом свете ему чудилось, будто на черной ткани его униформы виднеется тающий иней. Но теперь он понимал, что это был вовсе не иней, а крохотные капли ночного моросящего дождя, медленно стекавшие по тяжелому, напитанному влагой материалу. Даже следы его сапог были не от снежной слякоти, как ему представлялось в забытьи, а от свежих луж на тротуаре – и в этой прозорливой детали заключался весь горький урок реальности, где каждое видение может обернуться обманом памяти.

Стоп-сигналы бронированного инкассаторского фургона вспыхнули красным, машина остановилась у светофора возле дома в стиле модерн. Бритта Лакберг, размышлял Хайнлайн, запаковала фальшивые деньги в ящики и спрятала их в подвале. Ее сообщник (иначе этого юнца с козлиной бородкой назвать было нельзя) сперва вывез ящики, а спустя несколько дней привез обратно два других – но уже не с фальшивыми, а с настоящими деньгами.

Светофор мигнул зеленым. Инкассаторский фургон пересек рельсы трамвайной линии, проехал мимо здания банка, включил поворотник, словно намереваясь развернуться, но вдруг резко сдал назад, перескочил через бордюр и остановился у рампы бокового входа в банк.

Когда минутная стрелка на башенных часах над закусочной дрогнула и встала на полный час, в банке распахнулась тяжелая боковая дверь и на рампе появилась госпожа Глински. Хайнлайн едва сдержал одобрительный кивок. Что бы здесь ни происходило, расписание соблюдалось с поразительной точностью.

Бронированная водительская дверь раскрылась. Второй охранник на пассажирском сиденье дремал, опустив голову на подголовник, тогда как водитель выбрался из машины. Нет ничего удивительного в том, что Норберт Хайнлайн принял этого человека за Никласа Роттмана: не только фигуры их были схожи, но и то, как он поправлял ремень на поясе, натягивал фуражку на лоб и широким, уверенным шагом направлялся к задней двери фургона, казалось до боли знакомым. Вышитый на правом нагрудном кармане значок с именем, конечно, невозможно было разобрать с такого расстояния, но Хайнлайн заметил его в тот миг, когда молодой человек в спешке пронесся мимо него из копировального салона, чуть не задев его плечом. Там значилось: «У. ЗАТОПЕК» – и хотя загадочная буква «У» была скрыта завесой догадок, он почти не сомневался, что оно должно быть инициалом имени Удо – то самое имя, на которое был зарегистрирован «Мерседес» Морлока.

Госпожа Глински, щурясь от слепящего утреннего солнца, закурила сигарету, выпустив в воздух первую ленивую струйку дыма, словно провожая ночь, в то время как Удо Затопек водрузил на площадку сначала один, а затем второй алюминиевый ящик. А в стороне стояла та самая привлекательная банковская служащая – в темно-синем костюме, безупречно выглаженной белой блузе и розовом шейном платке, который казался робким пятном цвета в ее деловом облике. Посещая лавку, она явно имела в виду не только то, чтобы пополнить запасы чая.

Но что же именно?

Хайнлайн провел ладонью по щетинистой щеке – на бритье у него сегодня по не зависящим от него причинам не хватило времени. В поле его зрения вновь возник Затопек: теперь было очевидно, что он явился не только затем, чтобы присматривать за Бриттой Лакберг, но прежде всего ради наблюдения за той самой подпольной типографией.

Что проверки проводились нерегулярно, объяснялось его рабочим графиком: как наемный служащий охранного агентства, он мог появляться здесь лишь в свободные от службы дни. И теперь стало ясно, почему он всегда выбирал тот же столик, за которым прежде обитал Адам Морлок: в буквальном смысле слова он занял его место, как замещают предшественника.

Алюминиевые ящики, стоявшие под беспощадным солнцем, сверкали, словно издевательская ухмылка. Они были точь-в-точь как все прочие – очевидно, речь шла о стандартных контейнерах, применявшихся при перевозке денег. Два таких ящика по-прежнему стояли на полке в подвале Хайнлайна; еще два находились в комнате с печатной машиной: один – полностью набитый, другой – на две трети заполненный фальшивыми купюрами. Дальше этого Бритта Лакберг после внезапного появления Хайнлайна не продвинулась – она не успела обменять их на те ящики, что стояли в подвале, и передать их юноше с козлиной бородкой – Удо Затопеку, который должен был забрать фальшивки. То, что он вместо этого пустился в поспешное бегство, ясно указывало на радикальную ошибку Хайнлайна в оценке его характера, но самих причин его поступка так и не объясняло.

Госпожа Глински затушила сигарету и придержала дверь. Когда Затопек протаскивал ящики мимо нее в банк, она что-то прошипела ему вслед, прежде чем шагнуть за ним. Казалось, она была в ярости. Хайнлайн в который раз убедился: первоначальный план был нарушен.

Он нахмурился и сдернул пластырь с зудящей раны на лбу. В сущности, подумал Норберт, сжимая его в маленький комок, в этих ящиках должны были быть фальшивые банкноты. Но кто в здравом уме понесет фальшивые деньги прямиком в банк? Чтобы пустить их в оборот? Это было бы абсурдно – ведь там тщательно проверяют каждую купюру.

Все это не укладывалось в уме. Тем не менее Хайнлайн проник куда глубже в доселе неразрешимую связь между событиями, и теперь многое прояснилось, в том числе и в отношении зашифрованного мессенджера. Бритта Лакберг в своем сообщении указывала, в какой момент фальшивые купюры будут готовы к отправке. То, что она подписывалась как «зеленая», вероятно, объяснялось цветом ее ногтей.

Хайнлайн подавил зевок, потянулся и хрустнул суставами.

– Через двадцать минут нам открываться, – сказал он Марвину. – Проверь, пожалуйста, еще раз мелочь в кассе. И взгляни на полку с фруктовыми бренди – мне кажется, – он слегка подтолкнул парня, – нужно смахнуть пыль с бутылок. А я тем временем посмотрю почту.

В то время как Марвин скрылся в зале, в банке напротив отворилась боковая дверь; вышла госпожа Глински, стянула резинкой свои волосы в хвост и поправила концы розового платка на блузке. Следом за ней из тени вышел Затопек, чуть ссутулившись под тяжестью двух алюминиевых ящиков, которые он держал по одному в каждой руке, и с глухим стуком опустил их на рампу. То самое совпадение ведь не было случайностью, когда телефон его так быстро откликнулся на сообщение Хайнлайна. Он указал, когда намеревался забрать ящики, и, в соответствии с цветом своей формы, подписался как «черный».

Норберт с трудом поднялся на ноги, ощущая, как суставы протестуют против тяжести вертящихся в голове мыслей. Почему псевдонимы в этих сообщениях соотносились с палитрой цветов? Эта загадка оставалась для него за семью печатями. И уж тем более он не мог объяснить, что именно побудило последнего отправителя выбрать себе прозвище «красный». «Может быть, – подумал Хайнлайн, переводя взгляд на госпожу Глински, которая, покачивая своим высоким хвостом на голове, снова отправилась в здание банка, – все дело в цвете ее шейного платка, что так дразняще мерцает на солнце…»