Вернувшись из управления, Хайнлайн первым делом проверил планшет. Новых сообщений не поступало, но последнее еще не исчезло. Хайнлайн вгляделся в цифры и вспомнил ту мерцающую строку на кадрах с камеры наблюдения – и слова того маленького полицейского, которые зацепили в нем что-то живое.

Дата и время.

Когда он наконец дал этой мысли развиться до конца, ему показалось, что он отчетливо слышит щелчок, с которым что-то в его голове стало на свое место.

– Это чрезвычайно важно, – повторил он с особой настойчивостью. – Ты действительно уверен…

Он не окончил вопроса. Конечно, Марвин был уверен – ведь речь шла о цифрах. Те две числовые последовательности, которые он тогда перечислил своим неизменным монотонным голосом, несомненно, были правильными. Хайнлайн не мог тогда и догадаться, что сообщения на планшете Морлока автоматически исчезали через короткое время, и не запомнил содержание первых двух. Марвин лишь мельком взглянул на них, но тут же сохранил в памяти – как, вероятно, и все, что он когда-либо видел сквозь свои толстенные стекла очков.

Хайнлайн открыл настенный шкафчик возле полки со специями, достал старую кулинарную книгу и начал перелистывать пожелтевшие страницы, не задерживая взгляд ни на изящных буквах своего деда, ни на строгом почерке отца, ни на эскизах и пометках, оставленных в давние времена. Последние страницы оставались пустыми, и, поскольку Норберт Хайнлайн вряд ли когда-либо пополнит их новым рецептом, он мог использовать их для более важных записей. Он велел Марвину еще раз продиктовать цифровые последовательности и аккуратно записал их: 23 070 515, а ниже – 27 070 130.

– Дата и время, – пробормотал он.

Марвин проверил правильность записанных цифр – возможные взаимосвязи его не интересовали, – затем прихватил с полки губку и бутылку с чистящим средством и направился к мойке.

– Двадцать третье июля, – продолжал рассуждать Хайнлайн, постукивая пальцем по верхнему ряду цифр. – Пятнадцать минут шестого утра. Это было почти полтора месяца назад.

– Сорок три дня назад, – уточнил Марвин, который уже начал натирать и без того сверкающую нержавеющую сталь под сушилкой для посуды, – двадцать один час и сорок пять минут.

Хайнлайн задумчиво потер подбородок, в то время как Марвин объяснял, что в тот день в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» продавался паштет из говяжьей вырезки в портвейновом соусе с тушеным луком-пореем. Паштет этот, вспомнил Хайнлайн, он подавал своему отцу и Марвину на ужин. Старик тогда отвратительно оскорбил мальчишку, а позже и самого сына – за то, что тот отказался содействовать ему в самоубийстве. Ну что ж, Марвин исполнил его просьбу позднее, но сейчас это уже казалось несущественным. Важно было то, что в тот вечер Хайнлайн был необычайно раздражительным, смертельно уставшим и почти не спал предыдущей ночью – мучимый кошмарами, он видел в подъезде фигуру Никласа Роттмана, который выходил из подвала с алюминиевым ящиком в руках.

С первыми лучами рассвета, около пяти утра…

Это можно было определить с точностью до минуты, потому что Хайнлайн слышал бой башенных часов на рыночной площади. Один удар, ровно в пятнадцать минут после пяти. Пять часов пятнадцать минут.

Над второй числовой строкой – 27 070 130 – Хайнлайн долго размышлять не стал. Речь шла о той самой ночи, когда он с объявляющейся простудой лежал в постели после того, как помогал Бритте Лакберг разгружать ее товар под проливным дождем. Что именно происходило в полвторого ночи в подъезде, он не знал, но утром заметил следы – отпечатки сапог того, кто заменил пропавшие ящики двумя новыми.

Норберт прочел последнее сообщение с планшета и тоже записал числовую комбинацию. Потом, на некоторое время задумчиво уставившись в пространство, достал радионяню из-за банок с приправами и поинтересовался у Марвина, сможет ли тот после закрытия магазина задержаться для срочной дополнительной смены.

– Я не знаю точно, с чем нам придется иметь дело, – сказал он, когда Марвин, как и ожидалось, согласился. – Но боюсь, это будет бурная ночь.