Измученный бессонницей и угрызениями совести, Хайнлайн с трудом сосредоточивался на своей работе. Словно вязкий туман застлал ему взор, и каждая из привычных обязанностей – приветливое слово, ловкий жест, дежурное обаяние – давалась ему теперь с трудом, будто он пробивался сквозь вату.

Когда появилась госпожа Дальмайер, та самая почтенная дама, что изо дня в день исполняла роль безмятежного статиста в театре его лавки, он едва удостоил ее механическим, почти враждебно-холодным вниманием. Тем не менее старушка – в плену собственной очаровательной наивности – расцвела от его вялых комплиментов и, мелодично хихикая, отметила их девичьей благодарностью.

Отведав паштет («ах, это же поэма, господин Хайнлайн!»), она, довольная, заказала чай. И лишь бдительность юного Марвина спасла хозяина от досадной оплошности: слепая рука вот-вот опрокинула бы в фарфоровую чашку вместо привычного японского чая сенча какой-то безвкусный декофеинизированный «Ассам Цейлон».

Серый чемодан на колесах – немой свидетель тайных хлопот – Хайнлайн спрятал в подвал, откладывая на потом решающую встречу с его содержимым. Однако и это «потом» не наступило. Когда он принимал у дверей свежую партию багетов, уже через несколько минут судьба в образе мадам Роттман выглянула в окно и властно позвала его наверх.

Под глухое проклятие собственных мыслей Хайнлайн поспешил к ближайшему супермаркету у Оперного театра, где, соблюдая ритуальные предписания, приобрел минеральную воду, дешевые булочки для запекания и скромную банку клубничного варенья (то самое, за девяносто девять центов, стоявшее прямо рядом с «Нутеллой»!).

Возвращение было встречено традиционным, чуть заунывным обрядом: мадам Роттман вновь обрушила на него тираду упреков за сквозняки, стекающие по оконным рамам, и телефонный аппарат, молчание которого уже стало приметой дома.

Сложенные наспех оправдания слетали с его губ с такой легкостью, будто язык утратил сопротивление: Хайнлайн уверил хозяйку, что мастера вот-вот устранят неполадки, а блудный сын Никлас Роттман непременно объявится – «скоро, совсем скоро».

Но и тем самым обманул не ее – себя.

Вернувшись в подвальное царство банок и коробок, он был тут же выдернут обратно к своим обязанностям: завопила детская радионяня, и Хайнлайн, минуя лестничные пролеты, взмыл стремглав в спальню отца. Там среди лоскутного вихря перьев седой старик что-то шептал, шаря руками в потрохах распоротой подушки – вероятно, искал ту самую сигару, что вчера вручил ему кубинский торговый атташе. После того как Хайнлайн успокоил старика, умыл его и усадил перед ровным гипнотическим пульсом телевизора, он два часа потратил на превращение хаоса в относительный порядок, а потом еще час выжидал, пока отец вновь заснет.

Лишь когда на этаж вновь опустилась дрема, а грудная клетка старика стала равномерно подниматься и опадать, словно птичье крыло во сне, Хайнлайн, отяжелевший от усталости, спустился обратно в лавку.

День уже клонился к вечеру. Марвин стоял за кассой и считал мелочь; на его невзначай брошенный вопрос, не произошло ли чего необычного, тот отрицательно покачал головой. За столиком у окна сидел крепкий молодой человек и читал газету. У Хайнлайна была цепкая память – особенно на своих клиентов, – и он сразу вспомнил, что этот белокурый мужчина с остроконечной бородкой уже бывал здесь. В день после исчезновения Никласа Роттмана (Хайнлайн сознательно выбрал такое выражение) гость съел лишь половину своего паштета, а сегодня вовсе отказался от него, попросив у Марвина лишь чашку кофе с молоком.

Похвалив юношу и подчеркнув, как ему радостно сознавать, что он может с полным спокойствием оставить на него управление магазином в свое отсутствие, как дирижер благодарит вторую скрипку, Хайнлайн спустился в подвал.