Поезд в Берлин опаздывал на десять минут. Когда Хайнлайн сошел на перрон Центрального вокзала после почти двухчасового пути, часы показывали чуть больше половины десятого.

Он направился в мужской туалет, где тщательно привел себя в порядок: смочил волосы, расчертил строгий пробор. Сквозь стекла очков мир казался слегка размытым, но лицо в зеркале, по крайней мере, не противоречило изображению в удостоверении господина Пайзеля. Близкая схожесть – лишь для беглого взгляда. При более внимательной сверке, конечно же, обнаружились бы расхождения: хотя бы то, что Хайнлайн был заметно выше, даже в обуви на тонкой подошве. Но для его замысла этого, он надеялся, будет достаточно.

Такси доставило его к отелю, где он, назвавшись Пайзелем, снял номер, за который – равно как и за железнодорожный билет и последующие траты – расплатился банковской картой Пайзеля. Окна номера открывали великолепный вид на Шпрее. Ослепительные отсветы столицы, пульсирующие над рекой, остались вне поля его внимания, ему сейчас было не до них. Хайнлайн опустился на край кровати и отключил режим полета на телефоне.

Устройство тотчас забилось в лихорадочных вибрациях – Розочка не дремала. Последнее полученное ею сообщение – лаконичное «не поеду» – вызвало цепь раздраженных реплик и больше десятка звонков. Началось все с безобидного «с ума сошел?». Когда же ответа не последовало, раздражение ее нарастало с каждым мгновением. «НЕ ВЗДУМАЙ!» – написала она, обозвав своего бедного супруга «ТРЯПКОЙ», а в заключение сообщила, что уже «садится в такси до аэропорта, где ожидает его у стойки регистрации не позднее чем через полчаса», – в противном случае его «ЖДЕТ РАСПЛАТА». Последнее сообщение поступило двадцать минут назад: «Регистрируюсь. ДУРАК!!!»

Поддавшись внезапному порыву, Хайнлайн открыл ящик ночного столика – и в самом деле обнаружил там Библию. Он пролистал страницы, нашел подходящее место, аккуратно вырвал лист и убрал в портфель Пайзеля. Затем растрепал постель и положил на нее раскрытую книгу корешком вверх – старинная маскировка для пустующего ложа.

И в этот момент телефон пискнул, оповещая его: «ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!» – грубая, неотесанная формула разрыва. Эти ругательства, словно шершавый канат в скользящих ладонях, обжигали его совесть.

Однако Хайнлайн не только выиграл время, но и добыл драгоценные сведения. Он и представить себе не мог, что разъяренная Розочка в самом деле решится отправиться в путь одна, – а теперь у него была не только уверенность в этом, но и знание, что она уже в пути.

Он вызвал лифт и поднялся в ресторан на террасе. Там, среди пальм в кадках, заказал омара и шампанское. Пристально, но безучастно следил он за тем, как пенится в бокале янтарное золото, которое впоследствии было вылито в горшок с комнатным деревом. Счет Хайнлайн оплатил карточкой Пайзеля, но щедро – из собственного кошелька – оставил официанту пятьдесят евро чаевых. Затем взял такси до Ландвер-канала.

Добравшись до места, он щедро наградил водителя, пожелав ему слегка заплетающимся языком долгой и счастливой жизни, и, пошатываясь, с опущенными плечами двинулся к устью канала. Вскоре нашел подходящее место. Портфель опустился в темную глубь воды. Телефон уже собирался последовать за ним, и тут Хайнлайну стало совестно, что он обманул ничего не подозревавшую госпожу Пайзель и стал причиной ее гнева. Это было ужасно – но что ему еще оставалось? Пока госпожа Пайзель кипела от гнева, она не искала своего мужа…

Стоя среди мокрых зарослей – смоляного цвета вода журчала у его ног – и не замечая ни жгучей крапивы, ни голодных комаров, Хайнлайн боролся с едким червем своей совести. В груди его кипело противоречие между тем, что диктовала ему логика, и тем, что вопиюще противоречило всем ценностям, которые когда-либо значили для него хоть что-нибудь. И все же… ему требовалось выиграть время. Не только для него, но и для Марвина. Для отца. Для клиентов его упрямой крохотной лавки, которая продолжала цепляться за жизнь вопреки всему.

Хайнлайн перечитал последнее сообщение:

«ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!»

И неторопливо набрал ответ:

«надеюсь навсегда!»

Это было лишь начало, и все же отнюдь не достаточное. Слишком мягко. Рано или поздно гнев госпожи Пайзель выдохнется. Разве что, конечно, его хорошенько подогреть. Причем до той поры, пока он не превратится в ненависть, ибо, ненавидя, человек не тревожится о другом и, стало быть, не обращается в полицию с заявлением о пропаже.

Палец Хайнлайна скользил по экрану:

«Рад, что ты наконец ушла, глупая…»

Он замер. Подумав, заменил последнее слово на «жирная» и, добавив еще одно, перечитал: «Рад, что ты наконец ушла, жирная свинья…»

И тут же стер все это.

Нет. Нет. Границы оставались границами, даже на краю пропасти. Хайнлайн облизал соленые капли пота с верхней губы, отчаянно роясь в своей памяти в поисках менее вульгарного, но все же достаточно едкого слова, способного взбудоражить госпожу Пайзель. Наконец он начал все сначала: «Рад, что ты наконец ушла, ты…»

И что дальше?

«…толстая корова», – вырвалось у него наконец. Подходяще? Возможно. Оскорбительно, но без пошлости. Это казалось не таким уж страшным, хотя сути дела не меняло. Норберт Хайнлайн не припоминал, чтобы когда-либо позволял себе подобную грубость, – а теперь решился на такое, и притом письменно… Он добавил три восклицательных знака, отправил сообщение и, не раздумывая, швырнул в канал сначала очки, а следом за ними телефон. Затем поправил волосы и поспешил на вокзал.

На поезд Хайнлайн успел буквально в последнюю минуту – и, садясь в вагон, сгорал от стыда.

* * *

На улице уже светало. Хайнлайн с трудом поднялся на ноги, открыл окно и вдохнул прохладный, бодрящий утренний воздух – свежий и неумолимый. В соседней комнате его отец ворочался на своей кровати, бормоча упреки советской торговле. Над сквером у забегаловки защебетали птицы, оживали первые бутоны. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни были плотно закрыты. Сонный старик-продавец с безучастным лицом лениво заметал мусор между стойками.

Часы над киоском показывали чуть меньше половины пятого. Хайнлайн на цыпочках прошел в ванную и тщательно смыл под душем помаду с волос, словно смывая самую суть совершенного им греха. Затем, тихонько выбравшись из квартиры, спустился на кухню и приготовил простой лососевый паштет с соусом из кервеля[15]. Времени на эксперименты у него не было, но блюдо получилось достаточно аппетитным, чтобы ровно в девять утра двери «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» вновь распахнулись, даря клиентам возможность приобщиться к отменному качеству.