Последующие дни принесли Хайнлайну лишь тревожную суету вместо покоя. Ночи его стали беспокойным бдением: сон ускользал в тень уличного фонаря, оставляя его наедине с собственными страхами перед грядущим, с пьяными воплями от забегаловки через дорогу, с клокочущими припадками отца, состояние которого ухудшалось с пугающей скоростью.

Паштеты его, разумеется, продолжали похваливать. Сам же Хайнлайн был весьма недоволен. Сколь бы смело он ни экспериментировал, как бы ни стремился к изяществу формы – до уровня смертельно совершенного «Подсолнуха», увы, ни одно из изделий не дотягивало. Все получалось средне-добротно, прилично, даже затейливо, но… без той самой крылатой искры.

Тем временем мать Роттмана не давала ему передышки. Без тени стеснения она вцепилась в его великодушное предложение о помощи, не ограничиваясь лишь одной пачкой сигарет. Теперь к их числу добавились замороженные пиццы, бутылки красного вина, консервированные супы – и все это Хайнлайн покорно волочил из ближайшего продуктового магазина. Благодарности он, разумеется, не дождался. Напротив: госпожа Роттман непрестанно жаловалась – то на сквозняки, то на неработающий с неделю стационарный телефон или же на мироздание в целом. О том, чтобы возместить расходы, она и не помышляла. Хайнлайн, которому претила сама мысль о денежном торге, аккуратно заносил траты в потрепанный блокнот и откладывал такового рода разговор на неопределенный срок.

Одно лишь утешало: Марвину, его молчаливому джинну, наконец удалось починить вытяжку. Умелые руки парня избавили Хайнлайна от необходимости вызывать дорогого специалиста или, хуже того, приобретать новую установку.

Ирония заключалась в том, что формально он мог бы себе это позволить. Парадокс абсурда: его счета опустели, как вымытые стаканы, но если б ему взбрело в голову все же обновить аппаратуру – ему пришлось бы не просто отремонтировать кухню, но, вероятно, снести весь дом до основания и воздвигнуть на его месте новое жилище. Однако все это оставалось в теории.

На практике же – нет. Пересчитать деньги в алюминиевом ящике оказалось делом долгим. Сумма содержимого составляла почти двести восемьдесят тысяч евро. А ведь это только одна из двух идентичных калиброванных гробниц. С высокой степенью вероятности вторая содержала ту же сумму.

Впрочем, эти пачки не имели ни чести, ни имени. Сами банкноты, измятые, грязные, испещренные следами от потных пальцев, наводили на размышления об их сомнительном происхождении – и эти размышления не сулили ничего утешительного.

С формальной точки зрения их следовало бы передать соответствующим инстанциям. Такой путь был решительно исключен. Вовсе. И потому Хайнлайн оставил их лежать там, где они находились. Нетронутыми. Десятки тысяч пристально глядели на него своими зелеными зрачками, но рука его оставалась неподвижной.

А между тем основания для иного решения, казалось, существовали. Неподвижный «Мерседес» Адама Морлока все больше покрывался пылью и свежими штрафными квитанциями, будто корабль, оставленный на причале и обрастающий водорослями. И каждый из этих штрафов Хайнлайн исправно оплачивал – наличными, в городской казне.

Но терпение улицы было не бесконечно. Машина, припаркованная прямо у его лавки, слишком уж бросалась в глаза прохожим. Каждый новый миллиметр пыли усиливал эффект неумолимого «что-то тут не так».

«Проблемы существуют, чтобы их решать», – любил повторять бывший владелец автомобиля. Но на сей раз Хайнлайн не мог позволить себе ждать. «Мерседес» не испарится, как испарился или потонул Никлас Роттман, самоликвидировавшийся со странной, почти гротескной легкостью.

Решение лежало на поверхности, словно подброшенная монета, упавшая решкой вверх: пригнать автомобиль в безликую новостройку, на какую-нибудь заброшенную парковку среди бетонных блоков. Там он растворится в безвестности, став ничем среди сотен других.

Бумаги? Возможно, они запрятаны где-то в бардачке. В крайнем случае Хайнлайн готов был – ради порядка – закрыть глаза на определенные формальности.

Легкая задача. В теории.

Вот только чтобы завести автомобиль, потребуется ключ.

А ключ, как он отлично знал, хранился в кожаной борсетке цвета выдержанного рома. Борсетке, что покоилась в том самом месте, куда Хайнлайн никогда – ни при каких обстоятельствах – не хотел ступать вновь.