Вскоре после того, как госпожа Роттман тяжелой походкой покинула лавку, дверь вновь отворилась, впустив первого за день покупателя. Молодой человек заказал минеральную воду, латте макиато и кусочек паштета, выбрал столик у окна, торопливо развернул газету, скрыв за ее шелестящим занавесом свое лицо.

Меж тем за распахнутой дверью кухни все еще слышался тот самый назойливый скребущий шорох. Хайнлайн исполнил свой долг добропорядочного хозяина – принес заказ, церемонно расставил посуду – и, поддавшись тревожному наитию, направился вглубь кухни выяснить источник этих звуков.

Лишь когда Хайнлайн сделал шаг в сторону, взгляд его упал на парня, припавшего к плиточному полу. В первый миг Норберт растерялся, не поняв происходящего. Во второй – разглядел в руке у юноши жесткую щетку, которой тот с сосредоточенным усердием натирал кафель. В третий – понял с болезненной ясностью, что именно очищал Марвин. Он наклонился и, бледнея, разглядел постепенно стиравшиеся до едва заметных полос черные следы – циркульные отпечатки подошв замшевых ботинок Адама Морлока, оставленные им здесь в предсмертных судорогах.

– Довольно, – проговорил Хайнлайн, ощущая сухость во рту. – Я сам этим займусь.

– Уже почти закончил, – запыхавшись, отозвался Марвин, не прерывая движения.

– Я сказал: оставь. Я сам.

Голова парня взметнулась, испуганный взгляд встретился с глазами хозяина. На лбу Марвина блестели капли пота. Хайнлайн бросил стремительный взгляд через кухонную дверцу в зал: клиент, коренастый человек с щетинистым подбородком и козлиной бородкой, по-прежнему сидел, погруженный в чтение, и, казалось, вовсе не услышал его резкого окрика.

Сдерживая себя, Хайнлайн выпрямился.

– Мы вот-вот закроемся, – деловито произнес он, обращаясь к Марвину. – Еще надо навести порядок в зале.

Марвин, подчинившись, поднялся, взял ведро и вылил воду в глубокую раковину. Хайнлайн, массируя переносицу большим и указательным пальцами, выдавил из себя:

– Прости. Я… слегка на взводе.

Это было правдой. Хайнлайн и впрямь был напряжен до предела. И все же так грубо наскочить на Марвина, своего молчаливого спасителя и незаменимого помощника, было непростительно. Тот ведь уберег его от смертельного удара током, оставаясь при этом неизменно преданным…

Юноша отнес ведро к стеллажу с чистящими средствами. Шкафчик его стоял распахнутым; взгляд Хайнлайна скользнул по висящим на вешалках халатам, задержался на тяжелом ящике с инструментами. Мысль, блеснувшая в сознании, подтолкнула его на идею.

– Завтра, когда будет время, глянь, пожалуйста, на вытяжку над плитой, – предложил Хайнлайн, указывая на хромированную громаду над газовыми конфорками. – Но не сейчас, – погасил он порыв рвущегося к работе юноши. – Завтра вполне сгодится.

В зале зазвенел колокольчик – последний посетитель покинул лавку. Когда Хайнлайн убирал со стола, его взгляд задержался на тарелке: паштет был съеден едва ли до половины. Разочарование было горьким, но даже этот уполовиненный кусок был предпочтительнее вовсе пустующих столиков.

– Каштан сегодня можно не поливать, – сказал он Марвину, когда они спустя некоторое время уселись на скамью перед магазином. – Похоже, дождь грядет.

Вечернее небо, затянутое густой синевой, уже собирало над зданием банка свои тучные влажные своды. Легкий ветерок, словно разрывая пленку душного воздуха, трепал зябко дрожащие зонтики у уличной закусочной.

– Ах, этот запах! – воскликнул Хайнлайн, театрально раздувая ноздри. – Ты только вслушайся: аромат влажной земли… Хотя, строго говоря, дождь сам по себе не имеет запаха. Но когда капли его попадают на высохшую почву, когда ветер вырывает из земли пряные молекулы масел и смол, тогда мы чувствуем это предвестие его дыхания, еще до того, как упадет первая капля…

Он извлек из кармана коробочку с сигарами, похлопал себя по другим карманам, безуспешно разыскивая зажигалку, и, сохраняя видимость занятости, убрал их обратно. Мизансцена была сыграна, повторять акт было бы излишним.

– Нам следует навестить госпожу Роттман, – продолжил он вполголоса, словно продолжая диалог с самим собой.

Марвин пригубил свой яблочный сок. Лучи заходящего солнца отражались в линзах его очков, вспыхивая огненными отблесками, будто сами стекла возгорелись изнутри.

– Вдруг ей потребуется помощь, – объяснил Хайнлайн, избегая называть по имени то, что очевидно витало в воздухе. – Она ведь с трудом передвигается, а теперь, когда…

Фразу он не успел окончить. Мысль о том, чтобы озвучить смерть Никласа Роттмана, казалась ему не только безвкусной, но и нечестивой — словно пытаться произнести нестерпимое вслух. Марвин же, в своей немногословной непроницаемости, не спешил нарушать молчание, да и сам не вздумал бы заводить разговор об этом, и Хайнлайн не собирался насильно врываться в эту тишину.

Что касалось мотива Марвина, то Хайнлайн мог лишь о нем догадываться. Но их связывало молчаливое соглашение, тайный пакт – будто то, о чем не говорят, не происходило вовсе.

Ветер усилился. Каштан зашумел листвой, зонты у закусочной панически затрепетали. Госпожа Лакберг, владелица копицентра по соседству, спешно заперла дверь, кивнула Хайнлайну на прощание и поспешила к оперному театру. Ей навстречу шествовали две женщины из муниципального контрольного ведомства.

– Пора бы тебе отправляться домой, – сказал Хайнлайн, поднимаясь. – Не хватало еще, чтобы ты промок.

Марвин молча отправился прочь. Норберт тем временем запер магазин и вернулся на кухню. Соскребая последние черные полосы с плитки, он краем глаза следил за тем, как за окнами проходят те самые женщины из контрольного ведомства. Первые крупные капли посыпались на тротуар, оставляя темные пятна на камне, разбивались о стекла припаркованных автомобилей. Почти все машины имели законные разрешения – парковочные талоны или карточки местных жителей.

Лишь под стеклоочистителем небесно-голубого «Мерседеса» дрожал на свежем ветру белесый клочок штрафной квитанции.