– Ну что ж, Марвин, – прохрипел Хайнлайн, распрямляясь с болезненной тяжестью, – с этим, пожалуй, покончено.

Они стояли в подвале, оба в резиновых сапогах, вооруженные ведрами и швабрами. Щеки их пылали от напряжения: каждый из них не менее десятка раз одолевал крутые ступени, чтобы вылить воду из ведер в мойке на кухне.

– Ты большой молодец, – похвалил Хайнлайн. – Честно говоря, я и не думал, что ты на такое способен.

Марвин не только знал, где находится главный предохранитель, – он сумел также перекрыть воду, отсоединить прогнивший кабель и вкрутить новую лампочку в потолочный патрон.

– Ты уверен, что справишься и с этим? – с некоторым беспокойством осведомился Хайнлайн, указывая на обугленный сгусток расплавленных проводов в распределительном щите у холодильной камеры.

Марвин уже шагал прочь, неся тяжелый чемодан с инструментами. Хайнлайн, воспользовавшись передышкой, поднялся наверх, проведал отца и на обратном пути прихватил одеяло, чтобы набросить его на тело Роттмана. Его взгляд скользнул в сторону тяжелого стеллажа и двух алюминиевых ящиков, о которых он в суматохе совершенно позабыл. Пока Марвин копался в проводке, Хайнлайн приблизился, заметил висящие сбоку навесные замки и решил вернуться к ним позже: были дела и понасущнее.

Парень укоротил кабели и заново соединил жилы, использовав современные клеммные зажимы. Старые фарфоровые предохранители, пояснил он, оказались переброшенными – и потому не разорвали цепь, когда один из проводов отошел.

– Я поставил новые, – сказал он, поднимая индикаторную отвертку. – Шестнадцати ампер вполне достаточно.

– Безусловно, – кивнул Хайнлайн, не понимая ни слова. – Так я и думал.

Инструментальный чемодан Марвина был не только богато укомплектован: очевидно, в центре дневного пребывания он освоил нечто куда более серьезное, чем ремонт радиоприемников. И еще кое-что обратило на себя внимание Хайнлайна: мальчик при этом почти не заикался.

Марвин потянулся к предохранителю. Контрольная лампа вспыхнула, мотор холодильника загрохотал, на миг застопорился, а затем ровно заурчал. Протекающую трубу можно, по словам Марвина, впоследствии запаять: она шла в пустующую квартиру, так что ее вовсе можно было отключить. Что он и сделал, позволив включить подачу воды.

Удивлению Хайнлайна не было предела. Неужели это есть подлинное призвание Марвина?

– Все, можешь идти отдыхать. Ты это честно заслужил, – сказал он. – С остальным я как-нибудь управлюсь.

Понимал ли Марвин, что подразумевалось под «остальным», – неизвестно. Заваливаясь набок под тяжестью чемодана, он прошел мимо трупа Роттмана, будто никакого тела вовсе не было. Ни Марвин, ни Хайнлайн не обмолвились о случившемся ни единым словом.

Из-под небрежно накинутого покрывала торчали ботинки Роттмана – все еще крепко зашнурованные, как и в жизни, – и искривленные пальцы левой руки, заостренные, как когти хищной птицы, застывшие в судорожном жесте. Поскольку тело оставалось на том самом месте, где настигла его смерть, оно покоилось в вязкой луже, впитавшей следы последнего тепла. Позже, когда все немного утихнет, Хайнлайн всем этим займется.

Агрегат монотонно урчал. Марвин, похоже, ничуть не удивился тому, что древняя холодильная камера внезапно пришла в действие. А если и удивился – не подал виду.

* * *

На сей раз ржавый засов поддался легче. Хайнлайн, избегая смотреть внутрь, закончил дело и остался стоять насквозь промокшим в своем выглаженной белой сорочке. Температура в камере отличалась от наружной лишь немного: изоляция, хоть и была толстой, никак не могла сравниться с современной. Сказать, сколько часов агрегат был отключен, было трудно – но очевидно было, что мясные туши, прежде хранившиеся в этих стенах, давно бы уже растаяли и испортились.

Хайнлайн вновь запер дверь и во второй раз за этот короткий срок подумал, что трагическая утрата его обоняния – не такое уж проклятие.

Он отгонял мысль, что на его совести еще одна человеческая смерть. Не только потому, что совесть и без того нестерпимо тяготила его, но и потому, что внимательный анализ показывал: вины его в смерти Роттмана нет. Он предупредил того, как было положено. Но Роттман, как и следовало ожидать, был глух к любым доводам. Такого человека можно было остановить только физической силой – и даже если б Хайнлайн решился на такое, это не изменило бы ничего, разве что дело обернулось бы для него самого (а что еще страшнее, и для Марвина) сломанным носом.

Нет, Никлас Роттман сам обрек себя на такую участь. Его смерть, сколь бы ужасной она ни была, лишь укрепляла в Хайнлайне отвращение ко всякой тирании, произволу и запугиванию. Нельзя было не увидеть здесь иронию судьбы: насилие, которое он распространял на все вокруг, обернулось против него. И все же злорадства Хайнлайн не испытывал. Напротив. Каждая жизнь бесценна. Роттман был молод. Кто мог поручиться, что он не изменился бы со временем?

Уведомлять власти об этом происшествии было немыслимо. Хотя невиновность Хайнлайна легко можно было бы доказать, следствие по делу о несчастном случае неминуемо привело бы к проверке холодильной камеры – и цепь таким образом замкнулась бы.

Это было бы не только проявлением малодушия и трусливым бегством от ответственности – это противоречило бы самому понятию честного торговца. Но Хайнлайн больше не имел права думать только о себе. Он был нужен клиентам. Он не мог бросить Марвина. Он не имел права оставить отца.