1

Рождество в МУСе не праздновали. Пережиток. Да и настроение не радостное. Парадный блеск, да в брюхе треск.

Сашка огляделся в зеркале. Обмундирование новое, из Кремля. Ботинки, правда, старые, зато по ноге. Обмотки-то новые, суконные. Богатырка-буденновка по зимнему времени греет слабо, зато сразу видно — не буржуй, не служащий какой-нибудь, не рабочий даже, а настоящий боец революции. А ремень! А кобура! А маузер! Хоть и вправду на парад!

В животе несознательно заурчало, но перезатягивать ремень Сашка не стал.

Поурчит и перестанет.

Паёк последнее время полегчал. Мы не на фронте, говорит товарищ Оболикшто. Всё лучшее — для фронта. Включая паёк. Ну, а нам здесь, в городе, жаловаться грех. Крыша над головой, тепло, служба опять же.

Чекистам лучше, конечно. У чекистов паёк побольше, мешочники за ними, реквизиции. Подошел к поезду, потряс мешочников. Еду, золото и теплую одежду конфисковал, а потом, согласно приказа, треть от конфискованного (Сашка научился произносить это заковыристое слово легко и без запинки, вот она, привычка) законно доставалась чекистам. А там кто следить будет, треть, две трети, три… Революционная совесть разве.

МУСовцам же мешочников трогать не велели. Мешочники — дело политическое, чекистское, а мусовцы должны бандитов ловить. Сытое брюхо к уголовщине глухо, а живот подведёт, сам на след нападёт.

Орехин в эту ночь дежурил по МУСу. К дежурству он подготовился основательно — ещё раз почистил и смазал маузер, запасся дровами, на буржуйке стоял полный чайник кипятку, всегда можно горячего хлебнуть. Кроме того, было ещё четверть фунта ржаных сухарей, два кусочка сахару и три таблетки сахарину. Сахарин он вместе с кипятком употребит, сухари же Орехин есть не собирался, а собирался наутро отдать письмоводительнице Клаве. Клава носила разные бумаги по разным местам, много уставала, и у неё был десятилетний братик. Четверть фунта сухарей да ещё сахар ей бы очень пригодились. Только возьмет ли? Клава — девушка гордая.

Чайник на буржуйку он поставил так, чтобы не кипел. Нехорошо, если кипит — воздух сырым делается. А от сырости всякие болезни. Чахотка, цинга, инфлюэнция, даже болотная лихоманка, от которой страдает товарищ Оболикшто. Ну, там неизвестно, кто от кого больше страдает: товарищ Оболикшто выпьет назло лихоманке порошку горького и шерстит бандитскую сволочь с особой революционной страстью. Говорят, она от комаров бывает, лихоманка. Но не о нашенских, а от южных. Уж его-то, Сашку, как только комары не жрали. Бывало, мальцом по грибы в лес пойдёшь, или по малину, вернёшься пухлым от комарья, а всё ничего. Попухнет, почешется, да и пройдет, никакой лихоманки.

Помимо Сашки в здании МУСа рождественскую ночь встречали истопник и сторож. Оба инвалиды, оба старики, сторожу Михеичу, поди, сорок стукнуло, да и истопник Аверьяныч не намного моложе. Держали их для порядку, какой из Михеича сторож, если он глуховат, слеповат и трусоват? Такой же, как из Аверьяныча истопник. То есть истопник он неизвестно какой: дров было мало, всяк топил самому себе в соответствии с возможностями и склонностями: хочешь, до полудня выжги все дрова, а потом сиди в стынущей комнате, а хочешь — наоборот. Имелись любители третьего варианта, которые умудрялись весь день поддерживать буржуйку в полуживом состоянии, но то требовало искусства особого. В общем, никто Аверьянычу ничего топить не доверял. Разве котят. Остались котята, слепые, а кошка, мусовская Мурка, пропала. Верно, крысы сожрали. Или ещё кто. Вот котят и поручили Аверьянычу.

Оно, конечно, нужно бы на лесозаготовку поехать, но бывшие буржуи больно уж ослабели. Лишённые пайков, как они и жили? Ну, а Михеича да Аверьянычем ради пайка и пристроил в МУС кто-то из вождей третьей руки, по записке, или как говорит тёзка Аз, по блату. Пайки у обслуги (а сторож с истопником проходили как раз по этому разряду) был вполовину меньше Орехинского, но всё ж лучше, чем из дырявых подметок щи варить. А бебешки варят. Если дрова, конечно, сыщут. Вот и получается, что обессилили все до крайности. Неделю назад пробовали отправить бебешек по дровишки, построили во дворе, товарищ Оболикшто вышел, посмотрел и велел по домам распустить. Будет, говорит, приказ всех их уморить, тогда и повезём. А без приказа не моги. Они ж в лесу полягут без пользы, а дров ни сажени не соберут.

Ну, совсем-то их домой не отпустили. Забор пусть разберут, раз уж пришли. Был на заднем дворике заборчик, название одно, а всё ж деревянный. Он, Орехин, в сторону смотрел, когда бебешки щепочки да обломочки под пальтишки прятали. Пусть.

А парадную ограду разбирать нельзя. Чугунная, с орнаментами да завитушками, пользы от неё в смысле тепла никакой.

И Аверьяныч, и Михеич давно спали в закуточке. Закуточек маленький, потому нагревается быстро. А спали потому, что во сне есть меньше хочешь, а если и не меньше, так все равно во сне. К тому же Лютов им оставил немного зазеркалки, которую оба-два тут же и выпили для согрева изнутри.

Орехин же от ханжи стал отвыкать. Радости на муравьиный грош, а потом полдня голова дурная. И болит вдобавок. Сыщику голова ясная нужна, чтобы в любой момент могла разобраться в хитростях и кознях бандитов, воров и прочего охвостья царского режима.

Орехин поколдовал над буржуйкой. Он один из немногих мог заставить буржуйку давать тепло почти из ничего. Да почему один из немногих? Других-то нет, получается — просто один.

Убедившись, что буржуйка задачу уяснила, он сел за стол и раскрыл книжку.

Последнее время Орехин пристрастился к чтению, причем любил читать вслух, чтобы и слова слышать, и языку ловкость дать. Но вслух читать не всегда удобно. А на дежурстве — в самый раз.

Книгу он нашел подходящую. Про сыщика царского времени. Режима прежнего, конечно, теперь нет, но всякие бандиты с царских времен остались. Вот книжка и научит, как с ними бороться старыми методами. А он эти методы осуществит применительно к революционной обстановке, и получится хорошо. Сам тезка Аз удивится.

Книжка оказалась интересной, за уши не оттащишь. Правда, уже через полчаса Орехин засомневался в ее полезности. Речь шла все больше о богачах, которых экс-про-при-иру-ет хитрый и ловкий мошенник по кличке Пиковый Валет. А этого Валета ловят и никак не могут поймать проницательный сыщик из мелких служащих и его товарищ, японский пролетарий. Лучше бы они тоже экс-про-при-иро-вали богачей, приближая мировую революцию.

Но читалось увлекательно, и только бой напольных часов из кабинета товарища Оболикшто раздавался так часто, что Орехин подумал: уж не сломались ли. И дровишки в буржуйке горели что-то слишком быстро.

Собственных часов у Орехина не было: отбирать у буржуев революционная совесть не позволяла. Можно, правда, на толкучке выменять за еду, так и едой Сашка был небогат. Разве начальство наградит? А что, очень может быть.

И года часы сделали очередной «бомммм», он прошёл в кабинет товарища Оболикшто.

Двери в кабинет, конечно, заперты, но у него, как у дежурного, был ключ. Он, если бы захотел, вообще мог остаться в кабинете товарища Оболикшто, да что мог — прямо-таки должен был, потому что в кабинете телефон — это раз, журнал регистрации сообщений — это два, и кожаный диван, большой и мягкий — это три (Орехин нарочно стал подражать сыщику из книжки, стараясь навести в мыслях железный порядок). Но были и минусы: кабинет товарища Оболикшто был большим, потому запросто не нагреешь — это другой раз, всё согретое в своем кабинете согретым завтра и останется, и завтра ему и тезке Азу доведется работать в тепле — это другое два, и, наконец, слух у Сашки отличный, и телефон он услышит обязательно, это другое три. Дежурный дежурным, но полагалась к дежурному еще и оперативная группа. Вдруг где преступление случится, туда группу и направлять.

Но не было дежурной группы. Не из-за Рождества, МУС, как известно, рождество не празднует. Просто почти весь состав послали кого под Тулу, кого под Воронеж — на продразверстку. Остались либо немочные, либо самые-самые умелые, готовые работать за троих, а понадобится — и за пятерых. Вот как он, например. И потому если что и сообщат по телефону, дежурному остается только записать в книгу, а работать будут завтра. В крайнем случае можно послать Михеича и Аверьяныча за сотрудниками, только Москва большая, а ходоки что Аверьяныч, что Михеич — так, рогатая кавалерия…

Только он вернулся к себе и сел за стол, как телефон и зазвонил. Вот оно, сыщицкое предчувствие!

Сашка пробежал коридором, забежал в кабинет, снял трубку:

— Оперуполномоченный московского уголовного сыска Александр Орехин слушает, — сказал он. Фразу эту он составил заранее и репетировал не раз. Пусть знают — в МУСе работают люди лучшей революционной выучки, а не старорежимные держиморды.

— Александр Александрович? Слава Богу, удалось вас поймать. А то телефонируем в Кремль — отвечают, что вы ушли домой, телефонируем домой — отвечают, вы ушли погулять. На всякий только случай решил позвонить в МУС — и надо же, повезло, — голос в трубке был властным и вежливым одновременно. Железная рука в бархатной рукавице

— Вы… Вы, наверное, имеете в виду следователя по особо важным делам Александра Александровича Арехина. А я — его тёзка, Орехин.

— А… Тёзка… Хорошо, тезка, если вдруг Александр Александрович Арехин придет в МУС, передайте ему, пусть срочно позвонит Гранитову. Запишите — Гранитову, — продиктовала трубка, затем справилась — Вы, надеюсь, грамотны?

— Так точно — вырвалось у Орехина.

— Тогда я спокоен. Не знаете, где ещё стоит поискать вашего тезку?

— Я… — тут Сашка увидел, что тёзка Аз стоит у раскрытой двери и молча протянул тому руку с трубкой.

Арехин подошел к аппарату, взял трубку:

— Следователь Арехин у телефона.

2

Сашка не хвастался — слух у него и в самом деле был отменный. Вот и сейчас он слышал, что говорили на другом конце телефонного провода. А вот как тезка Аз подошёл — не слышал. Умел тезка Аз ходить тише кошки.

— Александр Александрович, не в службу, а в дружбу! Дело-то заковыристое, никому, кроме Вас, не под силу, — дребезжал голос из ниоткуда.

— Да, Сигизмунд Викентьевич, но, мне кажется, мы днём обо всём уже договорились.

— Договорились, договорились, голубчик. Но вот какая штука: пропал третий эшелон!

— Пропал?

— Бесследно! Как и в первых двух случаях, коменданта эшелона встретили доверенные люди — ну, вы понимаете, кто.

— Догадываюсь.

— И не только встретили. Отдали приказ и устный, и письменный. После чего все, за исключением машиниста и кочегара, эшелон покинули. И — всё. Сорок вагонов пшеницы, тысячи и тысячи пудов хлеба — исчезли! Опять! Я этого не перенесу! Вы понимаете — буквально не перенесу!

— Я понимаю, понимаю.

— Так я могу на вас рассчитывать, голубчик?

— Я, Сигизмунд Викентьевич, некоторым образом на службе…

— Приказ Феликс Эдмундович подпишет, вы не сомневайтесь. Ведь дело и его касается. Да что подпишет, уже подписал, я знаю наверное. Ну, вы понимаете…

— И это понимаю.

— Если хотите, и Лев Давыдович мандат даст.

— Хочу. Но кое-что мне необходимо получить именно от вас.

— От меня? Все, что угодно, хоть отряд латышских стрелков.

— Польских? Немецких? Латышских? Чешских?

— Любых. Даже китайских.

— Большой отряд?

— Двенадцать человек прямо сейчас. С грузовиком и пулемётом.

— Возможно, позже, пока они ни к чему.

— Но мне держать их в полной готовности?

— Держите, — подумав, согласился Арехин.

— Вы меня воскрешаете!

— Да, сейчас мне нужно овса.

— Овса?

— Да, обыкновенного овса. Для лошадей. Концы большие, разъездов много, а у моих рысаков овёс на исходе.

— Овса… — Орехин понял, что с овсом, в отличие от латышских стрелков, дело обстояло сложнее. — Ах, чего уж. Пришлю овса, много. И людского фуражу тоже. Прямо сейчас. Только, прошу, вы уж постарайтесь. Три эшелона! Да с меня голову снимут!

— Я постараюсь, — Арехин положил трубку на рычаг.

Накануне тезка Аз выглядел уставшим, посеревшим, Сашка даже подумал, уж не прицепилась ли инфлюэнция. Или с питанием у тезки совсем плохо. Но сейчас Арехин был полон бодрости и сил.

Верно, пообедал где-нибудь в хорошем месте и отдохнул.

Они вернулись к себе.

Тезка прошелся по комнате, постоял перед окном — сейчас, по ночному времени было оно зашторено не для полутьмы, которую так любил Арехин, а исключительно ради тепла. Преграда уличным ветрам. Конечно, окна и законопатили, и бумагами заклеили, а всё одно — тянет стужей.

Арехин штору отодвинул — не полностью, слегка, и стал смотреть в тёмный провал ночи.

— Э… — решился подать голос Сашка. — Стрелков ждете? Или овса?

— Просто смотрю. Мало ли… Вдруг перепутают. Овёс себе, а стрелков — нам. Как в прошлый раз, приехали прямо домой. Страху жильцы натерпелись, вспоминать стыдно. Думали, ликвидационный отряд.

— В прошлый раз?

— Не по линии МУСа, а тоже… не в службу, а в дружбу…

— И теперь — в дружбу?

— Теперь напишут официальный приказ с печатями и подписями. Вы же слышали: тысячи пудов зерна. Найдем, глядишь, и нас премируют пудиком-третьим.

— А куда оно делось — зерно?

— В этом-то и проблема. Один за другим в Москву прибывают эшелоны с хлебом — и исчезают.

— Как это?

— С паровозом, вагонами и поездной бригадой. Паровозы-то, я думаю, рано или поздно найдутся, а вот зерно… Да и люди при зерне не для того сейчас пропадают, чтобы через неделю вернуться.

— А латышские стрелки… То есть китайские…

— Эшелонами воруют не ловкачи-карманники, даже не лихие налётчики сам-три, сам-пять. Впятером, положим, угнать эшелон можно, а дальше? Самое удивительное, Александр, что зерно нигде не появилось. Спекулянты стонут — нет зерна, ни за какие деньги нет. Значит, украсть — украли, а дальше? Судя по всему, действует организация, умная, жестокая, со стальной дисциплиной. Это не уголовщина, это идейный противник. А, как говорит мой знакомый любитель шахмат, против идейных противников латышские стрелки — штука архиполезнешая, особенно если латыши — китайцы.

— Вот этого я совсем не понял, — признался Орехин. — Как это: латыши — и китайцы?

— А тут и понимать нечего. Поначалу отряды особого назначения, готовые ради революции выполнить любой приказ, комплектовали из латышей. Но латышей на всю революцию не хватает, поэтому стали брать чехов, немцев, китайцев. Последние считаются самыми лучшими для проведения карательных и устрашающих акций.

— Карать — это да, карать — это хорошо. А кого мы будем карать?

— Мы будем устрашать. Наших противников

— Устрашать тоже хорошо. А кто наши противники?

— Знал бы… Поэтому со стрелками придется годить, но отвергать их помощь с порога нельзя. Мало ли когда нужда в них станет. И потом, высшее начальство будет спокойно: раз уж дело до латышских стрелков дошло, значит, работа идёт со всем революционным рвением и старанием. И какое-то время беспокоить, теребить и вмешиваться в дело не будет. Вмешиваться — от слова мешать, а зачем, чтобы мешали сверх неизбежного? — Арехин ещё раз выглянул в окно.

Спустя минуту Сашка услышал звук мотора.

— Они? Латышские стрелки?

— Нет. Это товарища Оболикшто на «Руссобалте» доставили. В смысле — подвезли.

Сашка, сколь не вглядывался во тьму, разглядеть не мог не то, что товарища Оболикшто, даже автомобиля не увидел. Темно, да ещё в кабинете какой-никакой свет, хотя штора его и приглушает.

Через минуту по пустому коридору раздались гулкие шаги, и тут Сашка узнал товарища Оболикшто по походке. Тот сначала в свой кабинет зашёл, но не задержался, а прошел к ним.

Вид товарища Оболикшто стращал не хуже китайских латышей: лицо чёрное, под глазами мешки, да пребольшие, а в самих глазах огонь лютой революционной ненависти ко всем бандитам, ворам и прочим паразитам.

— Нам поручили срочно разобраться с хлебными эшелонами, — сказал он вместо приветствия.

Арехин выдвинул стул, хороший, крепкий, предлагая сесть товарищу Оболикшто. Действительно, товарищ Оболикшто едва на ногах держался — от усталости, верно, потому что зазеркальем от него не пахло.

3

Тёзка Он встретил новость невозмутимо, будто и не было звонка от неведомого Сигизмунда Викентьевича. Принял вид бодрый и придурковатый, точь-в-точь по уставу Петра Великого. Царей, безусловно, упразднили навсегда, но уставы — остались тоже навсегда.

На тёзку Он товарищ Оболикшто внимания не обратил, а пристально вгляделся в Арехина. Что он искал? Пропавшие эшелоны? Угрозу своему положению? Скрытого монархиста, сторонника Синей Розы?

Взгляда Арехин отводить не стал — просто надел тёмные очки. Оно, конечно, глупо ночью, в скудном керосиновом свете надевать тёмные очки, но Арехин глупым выглядеть не боялся — и не выглядел. А товарищ Оболикшто смутился, сел на стул и кашлянул в кулак.

— Вы что-нибудь об этом знаете? — спросил он в никуда. Обращаться «товарищ Арехин» язык не поворачивался, «господин Арехин» поворачивался, да тут же и немел, «следователь Арехин» и вовсе получалось глупо, поэтому товарищ Оболикшто предпочитал говорить со всем коллективом разом.

Тёзка Он начал рапортовать:

— За время дежурство поступило обращений четырнадцать: о краже дров три, о краже фунта рисовой крупы — одно (где они только рис взяли), об ушедшей из дому и не вернувшейся малолетней Настасьи Ивановной — одно, о…

— Ты погоди, погоди. Об эшелонах слышно что?

— Ну, о краже с поездов вокзальной милиции, то есть транспортной, докладывать должны. Только не поймёшь, есть она, транспортная милиция, или её нет. ВИКЖЕЛЬ опять же распущен, но сама железная дорога как-то работает…

— Ты мне, Сашка, пули не отливай, сам умею. Насчёт эшелонов я тебя спрашиваю?

— Заявлений не поступало. Агентурная работа временно заморожена: времени не хватает, людей. Разве что по мелочам, от ненадёжных источников — начинающих карманников, прочей шантрапы…

— Ты о шантрапе так не отзывайся. Они — социально близкие люди, те же пролетарии.

— Хорошо, сведения от ненадежных пролетариев слышал, что с хлебом в городе совсем худо. Прежде эшелоны направляли на подчеренсковские склады, и там можно было краденое тут же на зерно сменять, весь окрест, почитай, этим промышлял. Ну, не весь, конечно, а кто при складах и железной дороге. Тут им сообщили — новые эшелоны подходят, они быстренько расторговались, чтобы не затовариться, ан — нету ничего. Нетути. Ни эшелонов, ни хлеба. И куда эшелоны те пошли, сами не знают. У них же с эшелонами родные, у кого муж, у кого дядька. Пропали, и всё.

— И не ищут?

— Ищут-то, может, и ищут, но шантрапе, то есть, социально близкому элементу не докладывают. Ну, а те прямо и не знают, что делать. Воровать интерес падает, если уж за ржавье ничего не выручишь, то за тряпки и прочее барахло и подавно. Так, для сугрева тащат, ловкость пальцев тренируют…

Оболикшто повернулся к Арехину.

— Ну а Вы, Александр Александрович, что скажите?

— Порученное мне дело о краже собольей шубы гражданки Коллонтай раскрыто. Воровкой оказалась одна из горничных, некая Лихолат Елена Брониславовна. В связи с высоким партийным статусом потерпевшей и особым распоряжением товарища Дзержинского, дальнейшее производство поручено ЧК.

— Я не про шубу, я про эшелоны хлеба.

— Среди порученных мне дел эшелоны не значатся.

— Да? Так вот вам поручение. Именное. Вам поручается в кратчайшие сроки отыскать пропавшие эшелоны, — и товарищ Оболикшто из полевой сумки вытащил толстый конверт. Был он не белой, а коричневой бумаги, перевязан шпагатом и запечатан пятью сургучными печатями.

Вот от чего корежит товарища Оболикшто. Курьером выставили. Передаёт пакеты, и только.

Арехин сел за стол, аккуратно специальным ножом разрезал шпагат, вскрыл пакет, достал свернутые вчетверо листы. Постарался Сигизмунд Викентьевич.

— Согласно предписанию, я должен создать и возглавить группу, единственной целью которой является поиск пропавших эшелонов хлеба. Для этого я могу взять в группу любого человека, не зависимо от его служебной принадлежности, как в МУСе, так и вне его. На время работы сотрудники группы получают паек категории Ка-один. Любое лицо, препятствующее работе группы, подлежит преследованию по всей строгости революционного закона. Тут ещё много чего написано, но смысл ясен: нужно создавать группу. Разумеется, без вашего руководящего участия я сделать этого не смогу.

— Хм… — Оболикшто задумался. То ли уважение и честь ему оказывают, то ли ответственность хотят переложить. — Кого бы вы, Александр Александрович, хотели включить в группу?

— Выбор, сами видите, невелик. Люди в продотрядах. Но зато с Александром Орехиным мы сработались, вместе и начнем. Час год кормит. А кто понадобится — подключим. Глядишь, вернутся и другие работники.

— Это Лютов с командой, что ли? Вчера ждали… — товарищ Оболикшто успокоился. Арехин сам назначил и себя, и помощника, ну, значит и ответственность вся на нём. А там — ты только найди мне эшелоны, А-лек-сан-др А-лек-сан-дро-вич, — проскандировал про себя, но всё равно полегчало. — Как вернутся, дам знать.

— Уж пожалуйста, — хотя Арехину Лютов не нравился совершенно, в этом деле попович мог бы и пригодиться. Связи у него среди торговцев краденым отменные. Что украден эшелон хлеба, а не золотой портсигар, задачу упрощало — теоретически. А практически похищенного не появилось ни зернышка.

— Мы пойдем… — сказал Арехин.

— Куда?

— Работать. Время не терпит.

— Хорошо, идите. Я останусь здесь. То есть у себя в кабинете. Телефонируйте, — и товарищ Оболикшто тяжело встал со стула. Встали и Арехин с Орехиным.

— Ну, вы это… того, значит, — и товарищ Оболикшто побрел к себе в кабинет.

Переживает. Но совсем не обязательно, что это связано с пропавшим хлебом. Что мы вообще знаем друг о друге?

Положим, кое-что знаем. Но это знание только смущает. Товарища Оболикшто тоже, пожалуй, смущает присутствие в МУСе столбового дворянина, правоведа, боевого царского офицера, пьющего чаи с Троцким, Дзержинским и прочими великими вождями мирового пролетариата. А если бы он знал о суммах, вложенных предусмотрительным батюшкой в акции господина Форда и некоторых других заокеанских промышленников, то смутился бы ещё больше. А вот если бы товарищ Оболикшто знал… Ну нет, это было бы вовсе нехорошо. Но ведь и он, Александр Александрович Арехин знает о товарище Оболикшто самую малость. А если копнуть глубже…

Некогда ему копать ни глубоко, ни широко. Ему искать нужно. Три эшелона хлеба. Около ста вагонов. Много тысяч пудов. Конечно, Москве эти тысячи пудов на один зубок, но ведь не для того воруют, чтобы каждому по два фунта раздать. И не раздать вовсе, а продать. По диким ценам голодной зимы. Но — и не раздают, и не продают. А эшелоны — не злато, не бриллианты, в подпол не зароешь.

Или — зароешь?

Арехин слышал, как ходил по своему кабинету товарищ Оболикшто, как брал в руку телефонную трубку и опять вешал на рычаг, не зная, кому телефонировать и зачем телефонировать. Жужжать, как сейчас модно говорить. Но, наверное, не приживется, слишком смешно: «Мне сейчас нажужжал товарищ Ленин по поводу рабкрина, и я тут же пережужжал Вам, дорогой Аведикт Лукьянович».

Нет, вместо зуммеров поставят звонки, да поголосистее, и тогда будут говорить «Звонить». Тоже глупо, но звонко, а звонкую глупость приемлют охотнее, особенно молодёжь. Она и начнет стишки сочинять, песенки: позвони мне, позвони…

Всё. Отдохнул. Пора и за дело. Вон и тёзка Он землю топчет.

На улице шёл снег — редкий, величавый, рождественский. Арехин поднял руку, и пара вороных подбежала к крыльцу. Добрые кони. Сытые ещё. Гладкие. Ну, если Сигизмунд Викентьевич не солгал, быть им сытыми и дальше. А он не солгал, не такой человек Сигизмунд Викентьевич, чтобы лгать из-за меры-другой овса, когда своя шея в опасности.

Кучер ловко соскочил с козел, откинул полу, веничком обмел снег. Печка-ногогрейка топится, что ещё нужно?

— Фонари включить, Александр Александрович?

— Не стоит. Поедем медленно, надеясь на луну.

— Куда?

— Куда и прежде собирались.

— Ага, понял, — кучер вернулся на козлы. Вот как говорим, обиняками, чтобы не упомянуть всуе страшный адрес.

От Муса до Чека как от пули до штыка. Не понять, далеко, нет. Скорее таки, нет. Потому что вот она — Чека. Соседи, можно сказать.

Кучер подъехал к парадному ходу, но Арехин поправил — нам к левому.

Кучер бы и перекрестился, да никак — кнут и вожжи мешают.

У левого хода горела маленькая, пятисвечовая лампочка. Не сколько ради света, сколько для понятия — в Чека не спят, и с током всё в порядке. Непонятному, конечно, всё рано, но понятливые начинали раскаиваться и сознаваться уже на пороге.

Арехин сошёл на снег, умеренно истоптанный, кое-где в кровавых плевках — это в горячке кто-то вздумал отбиваться. За ним соскочил и тёзка Он, неодобрительно огляделся:

— Неуют.

— Неуют, неуют, — подхватил часовой, — кулаком по рылу бьют, раз дадут и два дадут, а потом в Чека ведут.

— Весело, — оценил Арехин. — Сам сочинил?

— Сам! — ответил часовой и только затем поинтересовался: — А вы, наверное, товарищ Арехин и есть?

Вот она, слава! Иные всю жизнь за ней гоняются, а тут сама пришла, вцепилась острыми зубами в икру и грызет, грызет неотступно.

— Мне дежурный передал, гляди, Петька — меня Петькой кличут, — гляди, Петька, в оба. Сейчас сам Арехин приедет на паре вороных. Откуда, спрашиваю, знаешь. Да вся Москва, говорит, этих вороных обязана знать. Вороные эти лихого ездока возят, чуть не по нём — пулю в лоб каждому, хоть сам-три, хоть сам-семь.

Ага. Эхо светящихся попрыгунчиков.

— Мало ли вороных по Москве?

— Таких — лощёных, сытых, смелых — почитай, только что у вас.

— Ну, а насчет того, что я еду сюда, откуда дежурный узнал?

— Вот и я про то спросил, а он отвечает — сам товарищ Дзержинский телефонировал. Велено любое ваше приказание исполнять.

— Так таки и любое?

— Совершенно! Прикажите застрелиться — исполню!

— Ну, с этим погодим. Пойдем пока вовнутрь, к дежурному.

Внутри Чека от МУСа отличалась, как Большой театр — от Малого. Если в Малом больше говорили, то здесь — кричали. Орали то есть. На все голоса. И дискантом, и басом.

— Что это они у вас… так? — спросил Орехин.

— Работаем, — коротко ответил часовой. Нет не часовой, часовой бы пост не оставил, скорее — вестовой. А кто, впрочем, знает, как тут у них устроено.

Где-то вдали завопили особенно пронзительно.

— Наш человечек, — сказал часовой. — С ним дежурный следователь разбирается. Немножечко разогреть решил к вашему приезду.

Они спустились на три пролета вниз. Пролёты средние — меньше, чем на полноценный этаж, но много больше, чем на пол-этажа. Всюду светили маленькие тусклые лампочки, а на стенах в особых настенных подсвечниках держались наготове и свечи — на всякий случай.

Двое чекистов тащили за руки женщину. Та и ногами не перебирала, висела на руках.

— Видите, работы сколько, — часовой дружески кивнул коллегам.

У крепкой, дубовой двери он остановился, постучал.

— Ну? — раздалось изнутри.

— Признанье гну, — отворяя дверь, сказал часовой.

Дежурный следователь всем видом показывал, как он рад Александру Александровичу. Улыбался, он, впрочем, тёзке Он — у тёзки и наган на поясе, и куртка кожаная, и буденовка, а Арехин что — типичный шпак.

— Подозреваемые задержаны, — голос у дежурного слегка тянулся. — Главный подозреваемый признался во всем.

— В чем именно?

— Что самочинно покинул вверенный эшелон, то же приказал и охране, оставив ценный груз на произвол каких-то проходимцев.

— Не самочинно, — прохрипел человек в кресле.

Был он молод, лыс, изможден и совершенно наг.

— Ну, ну. Вот сейчас все товарищу и расскажет. Вдруг он сказки любит.

Арехин осмотрел человека в кресле. Кресло было медицинское, дерево, клеенка и резина. Клеенка и резинка измазаны калом, моча тоже давала знать. Предплечья, бедра, голени были прикреплены к ножкам и подлокотникам широкими кожаными ремнями.

— Вас били? — спросил Арехин.

— Лучше бы били, — ответил человек в кресле.

— Тебе ли жаловаться, Чухно, — обрезал сидевшего дежурный. — Сам-то и кулаками, и дубинкой, и пилою работал, ничего.

— Я врагов…– голос у Чухно окончательно сел, и дежурный протянул ему кружку. Потом вспомнил, что руки привязаны к креслу, и напоил сам.

— Мы ж тут не звери. Скажи правду, и зря тебя мучить не станем.

— В расход пустите?

— Раньше, позже, все там будем.

— Я правду и говорю…

— Ну, как знаешь. Вот, товарищи МУСовцы, какой нам подарок сочувствующие революции учёные сделали. Бить не нужно, а язык развязывает лучше плетки-семихвостки. Вот тут штуковинка такая, с ручкой, ручку покрутишь, она ток дает. Ток, он по проводам идёт. Провода прикрепляешь к допрашиваемому и крутишь, сначала послабже, потом и сильнее. Рассказывают, о чем только не спросишь. Даже и совсем ничего не спросишь, все равно рассказывают. Мы тут пробуем, куда лучше всего провода приставлять. Вы тоже попробуйте, вдруг свежий глаз что и подскажет, — и он протянул Орехину пару проводов.

— Ага, — тёзка Он помнил уроки электротехники. — Изолировано каучуком, шелковая оплетка. Многожильный, общее сечение миллиметра два. Клеммы типа «крокодил», окислились. Их бы спиртом.

— Эк как в МУСе учат. Про спирт мы и не знали. Дельная мысль.

— Дарю вторую дельную мысль — вступил и Арехин, — организуйте пару вёдер теплой воды, сто граммов очищенной, принесите чистую смену белья ну, и верните гражданину Чухно обмундирование. Очень быстро.

— Будет исполнено, — сказал дежурный. — Оружие возвращать?

— Возвращать.

Сделано все было действительно, быстро. Тут же, в кабинете, гражданина Чухно обмыли с зелёным мылом, вытерли насухо, одели в чистое бельё, дали стопку водки, крошечный бутерброд с селёдкой. Потом Чухно облачился в обмундирование, уже не столь чистое, повертел в руке наган — без патронов.

— Хоть один-то дайте, — попросил он.

— Один-то зачем?

— Ну, вы, я вижу, по культурному. Чтобы, значит, застрелился я, как не оправдавший доверия.

— А вы — не оправдавший?

— Получается, нет, раз я живой, а эшелон хлеба пропал.

— Вот вы мне и расскажите, как это получилось. Спокойно, без нервов, чтобы понятно было.

— Как же я могу рассказать понятно, когда сам ничего не понимаю?

— А с самого начала.

И Чухно обстоятельно рассказал, как по сусекам наскребли зерно, тридцать два вагона, закрыли и опломбировали, на пять шагов кто подойдёт — стрелять без предупреждения. Восемь человек положили.

Сами ели, что добывали сверх тех вагонов. В вагонах — неприкосновенно. В дороге пришлось в бой вступать трижды, пути восстанавливать, то, другое. Подъехали к Москве, обрадовались, ну, думаем, и задание выполнили, и живы. На станции Камир-Товарная встречает наш спецотряд, во главе — товарищ Ешкин. Принимает состав, пломбы вскрывает, опять пломбирует, все честь по чести, составляет бумагу приёма-передачи, говорит — всё, товарищи, ступайте отдыхать, а технический состав повезет эшелон на Ревхлебсклад, после чего тоже пойдёт отдохнуть. За премпайком прийти завтра по месту работы.

А вечером схватили, и давай пытать — где эшелон, где эшелон. Я их, натурально, к товарищу Ешкину посылаю, а товарищ Ешкин знать ничего не знает, товарищ Ешкин в Питере порядок наводит третьи сутки, и тому все питерские чекисты свидетели. Я бумагу даю, где всё написано, и подпись Ешкинская, а это — газетный листок оказывается. Натурально, меня обвиняют во всех грехах. Спрашивают отряд, а что отряд? Они люди маленькие, товарища Ешкина в личность не знают, говорят — сдали эшелон другому отряду по приказу нашего командира товарища Чухно.

Машинистов начали искать — нет машинистов. Не вернулись. Вот меня и сюда. Я что, я понимаю. Я бы и сам не поверил, кабы мне такое рассказали.

— Не поверили… Ладно. Ешкин прибывает в Москву утром, тогда и поговорим.

— С самим товарищем Ешкиным? — изумился дежурный.

— А он что, немой? — встречно удивился Арехин. — Ведь нет? Пока, во всяком случае?

— Н-нет, — согласился дежурный.

— Так, а остальной народ где?

— Какой — остальной?

— Пропало три эшелона, верно?

— Ве-верно.

— У каждого был свой начальник?

— Свой.

— Одного я вижу, где остальные?

— Одного без расчету пытали. Не я, товарищ Гусиков. Во время пытки и скончался. А другого в камере удавили. Одиночных камер нет, мы его, Седова, он вторым был, к банкирам посадили. Банкиры — народ культурный, думали. А пришли за ним — удавленный.

— Ремнем? Шнурком?

— Наш лекпом говорит — язык проглотил. Невероятной силы воли был Седов, вот и проглотил.

— А банкиры?

— Что банкиры?

— Вы ж сказали, что они удавили вашего товарища Седова.

— То мы так поначалу думали, пока лекпом не пришел, не посмотрел.

— И?

— Нет, все банкиры целы, вы не подумайте. Маленько побили, но целы, целы.

— А остальные — из команды, сопровождавшей эшелоны?

— Охраны то есть? Тут дело такое… — замялся дежурный. — Троих под горячую руку шлепнули. Да не здесь. Они, стервецы, как-то умудрились зерно протащить. Не из опломбированных вагонов, а сверх того. Ну, это мы потом разобрались. Пошли с арестами, а те испугались, видно, отстреливаться стали, одного нашего положили. Ну, мы и в ответ… Остальные попрятались. Пятеро, впрочем, здесь сидят. Тех, что c Чухно прибыли. У них — ни зернышка.

— Ну, давайте их сюда.

— Вместе?

— По одному, — вздохнул Арехин.

Рассказывали все пятеро примерно одинаково, хоть и спрашивали их поодиночке. Что толку — до этого они провели несколько часов в одной камере, могли бы и сговориться. Только если сговорились — то плохо сговорились. О главном разнобой получался. Никто товарища Ешкина прежде не знал, до портретов именных товарищ Ешкин ещё не дорос, и описывали его по-разному. То повыше, то пониже, то вовсе невеличка мужичок. И глаза — то коричневые, то серые, то даже зеленые. И, главное, ни в чем никто уверен не был, прибавлял к каждому слову «как бы». Как бы невысокий, даже маленький как бы, и глаза как бы зеленые, но и на серые как бы похожи. Об остальных, что были с Ешкиным, говорили и вообще с трудом, будто видели их с глубокого перепоя, хотя — ни-ни, за это дело товарищ Чухно собственноручно руку прострелить грозился, а у товарища Чухно слово — сталь острая.

Арехин спрашивал снова и снова, просил вернуть первого, позвать третьего, потом опять первого свидетеля. Да, свидетеля. Так не сговариваются. У преступников, даже у неопытных, всё было бы складнее.

Под конец он подозвал дежурного.

— В общем, эти люди могут ещё пригодиться.

— В смысле — в расход их не пускать?

— По делу о пропавших эшелонах — ни в коем случае.

— Может, их вообще отпустить?

— Это вам решать. Но пока считайте их важными свидетелями. Ценными. И обращайтесь соответственно.

— Ну, как тут мы можем обращаться, мы ж не пансион для благородных.

— Как можете, так и обращайтесь.

— Покурить разве дать… Ну, и покормить… Только с едой у нас плохо, — вздохнул дежурный. — Самим едва хватает.

— А вы их с довольствия сняли? Как собратьев-чекистов?

— Нет, не успели.

— В чем же вопрос?

Вопрос, конечно, был — паек посаженных делился между теми, кто сажал, но делать нечего. Новых насажают.

— Да, а теперь банкиров.

— Всех?

— А их много?

— Двенадцать человек.

— Списки есть?

— Есть, конечно, — обиделся чекист. — У нас с документами строго, если банкиры.

— Ну, если строго, тогда ведите в камеру.

— Какую камеру?

— К банкирам.

Банкирская камера оказалась не больше любой другой. Вот только людей в ней было меньше. Не то, чтобы совсем немного, но все-таки двенадцать — не тридцать.

Трое их них пристроились на лежанках — видно, крепко побитые, а остальные вели себя совсем не по банкирски, а как обыкновенные люди, волею судьбы впервые попавшие в тюрьму.

Ничего, это с непривычки.

При виде дежурного, Арехина и Орехина они замерли, образуя немую сцену, только длилась вся сцена секунды три, не больше. Затем каждый напустил на себя вид независимый, добродетельный и значимый.

— Я — следователь МУСа Арехин, можно — гражданин Арехин. Мне необходимо знать обстоятельства гибели Седова, человека, подселенного в вашу камеру.

— Подселенного, — усмехнулся наиболее отчаянный, а, может, глупый банкир. — Этак скоро и нас всех подселят — кого на Новодевичье, кого на Мысякинское, а, скорее всего, тут, прямо в подвале отроют яму метров на сто — и в неё.

— Ну, ну, ты не очень, — вмешался было дежурный, но Арехин жестом остановил его. И жест-то крохотный, а — как об каменную стену стукнулся чекист.

— Поподробнее, прошу.

— Я бы и рад, но какие подробности? Приволокли тело, бросили. Я, грешным делом, подумал — подсадной. Для вида, мол, вот что с вами сделают, если не по нашему будет. Потом вижу — натурально разделали человека. Подошел, посмотрел, чем можно помочь, а помочь, собственно, и нечем. То есть, если в какую больницу отвезти, врачи, перевязки, обезболивающие, тогда… а так — лишний раз тревожить страшно. Кости-то перебиты. Дал я ему воды, лицо оттер, он что-то бормочет. Прислушался — бредит. Крысы, мол, вокруг, крысы. Или это он про нас? — невесело рассмеялся банкир. — Ладно, обижаться нечего, да я и не обидчивый. Я, смешно сказать, не настоящий банкир. Вот и люди скажут — он посмотрел на остальных. Половину прятали глаза, но оставшиеся качанием головы подтвердили — ненастоящий. — Это прозвище мое. Кличка, если угодно. Банкомет я. Банк держу. Ну, отсюда и банкир. В наших кругах всякое бывает. Порой и шулера попадаются, так их бьют, шулеров. Потому я немножко в хирургии разбираюсь. И вижу — тяжело человеку. Со злобой били. Знаете, можно для наказания бить, больно, но не калечить. А можно ухайдакать насмерть ни за понюшку табака. Ну, ещё дал воды, больше ничем не помочь. А он опять про крыс.

И как накликал. Выскочили из дыры, вон, видите — он указал на дыру у пола, с небольшой кулак. — Я, грешным делом, не люблю крыс, хотел было чем кинуть в них — а нечем. Ну, и забрался на нары. Укусят ещё. Вдруг бешеные. Смешно, нашёл, чего бояться. Те подбежали к лежавшему, понюхали, и ушли. А потом и электричество отключили. Солнце к нам не заглядывает никогда, свечей нет. Спички отобрали, понимай — ночное время. Значит, спать. А как свет включили, под утро, то есть, по чекистскому, видим — мертвый наш подселенец. Кликнули конвой, те прибежали, и в первую очередь банкиров и побили, — вон, видите, лежат. Но тех грамотно побили, не калеча. Если на этом и кончат — через месяц бегать будут. Через неделю — если велят.

А потом лекарь местный пришел, осмотрел, и дай бог ему здоровья, сказал, что мы ни при чём. Сам, мол, язык проглотил. Вот и все.

Арехин посмотрел на остальных. Да, так и было, подтверждали они солидными банкирскими наклонами голов.

— С этого показания снять и отпустить, — сказал он дежурному, указывая на банкомета.

— Как отпустить? Банкиры, они по особой статье…

— Да хоть по трижды особой. Только это не банкир, а банкомет, разницу понимаешь? Картёжник он. В любом случае, это, считайте, приказ товарища Дзержинского. Но за неисполнение спросит не Феликс, а я. Понятно?

— Понятно. Зачем же нам картёжника держать. Спасибо, — попытался сделать хорошую мину при плохом порохе дежурный.

— Значит, так, завтра — вернее, сегодня, часам к восемнадцати, придете в МУС, спросите меня, Александра Арехина. Если что — подождете. Поговорить нужно будет.

— Приду, приду, конечно, — сказал банкир-картежник, искоса поглядывая на дежурного. Но дежурный не выражал ни досады, ни радости. Действительно, велик улов — картёжник! Что при нём было — взяли, а остальное… Да мало ли картёжников по Москве, не грех одним и поделиться. Потом зачтётся, авось.

— Что ж, вы мне очень помогли, — сказал Арехин, расставаясь с дежурным.

— Что мне докладывать наверх? — спросил дежурный.

— То, что я сейчас и сказал — вы мне очень помогли. При встрече с Феликсом так и скажу — есть в Чека толковый человек… Как вас?

— Уточкин, — немного стесняясь фамилии, сказал дежурный. Владимир Уточкин.

— Сергей Исаевич, случаем, не вашим родственником был?

— Брат, — и, торопливо — троюродный.

Ну ладно, ладно, иметь такого брата большая честь, особенно в глазах Феликса, подумал Арехин, а вслух сказал: — Вы распорядитесь, пожалуйста, чтобы этот кабинет вычистили, вымыли и на пару дней за мной закрепили. Никого постороннего. Да, и, главное, чтобы и машинку электрическую ни-ни, а то ещё испортите. Если будут вопросы — отсылайте всех к Феликсу Эдмундовичу.

— Да какие вопросы, место сейчас есть. Мы ж тоже в продотрядах…

Подъехала пара вороных, Арехин с тёзкою сели в возок и покатили прочь.

4

— Уточкин — это кто? — спросил Сашка самый, казалось, обыкновенный вопрос.

— Летчик. В небе на аэропланах летал.

— А этот, стало быть, троюродный брат?

— Может, и родной.

— Что ж от родства бегает?

— А происхождение? У Семена Уточкина родители — купцы, а это теперь страшнее душегубов.

— А…

Сашка подумал, что купцы — те же душегубы, первой, второй и третьей гильдии. А у тезка Аз родители тоже не из пролетариев. А ничего, жить можно. Как знать, чем завтра обернется. Вот он, Орехин, как ни крути, в бедняках навсегда, и через то почет и уважение обеспечено и ему, и детям, ежели заведутся, и внукам — ну, если сдуру с какой дворянкой-купчихой не сойдутся. Авось не сойдутся. Скоро их, купчих-дворянок, и вовсе изведут. Или сами отомрут, потому что временя зимние, всяким персикам-виноградам полный и окончательный конец. Вымерзнут.

Но печурка в ногах грела исправно, и Орехин допустил, что вдруг и не вымерзнут. В оранжерее останутся, как в доме Арехина. Но потом выглянул наружу, и понял — не уцелеют оранжереи. Им ведь, оранжереям, обогрев нужен, стекла всякие, уход. А кому ухаживать?

Тезка Аз что-то сказал кучеру, но Сашка прослушал. Он все о машинке думал, о машинке дознания. Действительно, бить не нужно. Культурно. Током пощекотал, и все. Интересно, больно? Очень больно? Больнее, чем ногой в живот? А в зубы? Больно, конечно, раз всё в говнищах в той камере допросной. Зато ни синяков, ни переломов, и зубы целы, а говнища, что говнища, взял да и смыл водой.

Они остановились у здания большого, с башнею. Не Сухаревской, нет. Обыкновенной башней. А вокруг — заметенные рельсы. Депо, догадался Орехин, хотя на самом деле это было отделение управления железных дорог.

Они подъехали опять к боковому ходу, только лампочка не горела. Да и незачем, рассвет на дворе. Парадные ходы, они большущие, враз выстудят здание. А маленькая, боковая дверь и студит маленько.

Их никто не встречал. Не Чека. Но Арехин шел уверенно, будто не раз и не два был здесь. В отличие от Чека никто не кричал, и кровью не пахло, а пахло — слегка — сыростью. Вот весна придет, тогда сырости станет побольше, а так — мороз ведь.

И шли они не в подвалы какие, а выше, на второй этаж, на третий. Становилось светлее — из окон.

Арехин отыскал нужную дверь, постучал.

Сашке послышалось что-то невнятное, но тезке оказалось довольно, и он дверь открыл.

— Здравствуйте, Максимилиан Леонардович!

— Это ты… — над большим старорежимным столом возвышался могучий торс, увенчанный большой кудластой головой (тезка Он недавно читал Луи Буссенара). — А я думаю, кому сюда понадобилось спозаранку?

Максимилиан Леонардович соскочил со стула и оказался невысоким человечком, почти карлой. В плечах, однако ж, широк. И руки крепкие, узловатые, такими руками кочергу узлом завязывать на шее мировой контры.

Сейчас карла о мировой контре не беспокоился. Просто подошел к буржуйке и положил туда немного дровишек, почти щепочек. Однако ж тепла печурка давала в аккурат: чайник на буржуйке тихонько тянул заунывную песню.

— Чайку? Шиповник, самое нужное по погоде.

— Чайку можно, — согласился Арехин.

Карла достал стаканы в оловянных, а, может, и серебряных подстаканниках, из особой деревянной коробочки с двойной крышкой особой же ложкой (на этот раз даже позолоченной, если целиком не золотой) высыпал по стаканам заварки и залил кипятком.

Запахло весной, но не сырой, а майской, вольной.

Эх, была, не была — и Орехин выложил сухари и сахар. Клаве он другое даст, как найдут эшелоны. Премия будет большая. А хоть и не премия.

— Гусар, молодой человек? Это хорошо, — одобрил карла.

Чай они так и выпили — вприкуску, и сухариками закусили.

— Теперь перейдем ко второму пункту программы, — объявил карла, — что там у вас, Александр Александрович?

— Смертельный номер. Пропажа трех эшелонов с хлебом, — и Арехин обстоятельно рассказал о случившемся. Орехину понравилось. Он сам все знал, но рассказать бы не смог. Или смог?

— Значит, состав остановился у станции Камир-Товарная, охрану распустили, а поезд якобы погнали к складам… Ревхлебсклад — значит, к складам Филиппова. Но до Филиппова ни одно зернышко не дошло, так?

— Мы еще на этом складе не были, но можно считать доказанным — так.

— Значит, эшелон куда-то свернул.

Орехин не сдержался:

— Это ж не заяц — петли делать.

— Э, молодой человек, куда зайцу до наших московских петель, — карла подошел к стене, потянул шнур. Занавески раздвинулись, и показалась карта.

— Перед вами — Москва. Жирные красные линии — это обычные железнодорожные пути. Зеленые — узкоколейки, голубые — подземка, она вообще более в проекте, так что останавливаемся только на красных. Впечатляет?

Да… Напутано было — запросто не распутать.

— Помимо того, что железная дорога связывает все вокзалы, как пассажирские, так и товарные, она подходит к депо, к заводам, к складам мирного и военного времени, к речным пристаням, к проектируемым объектам особого назначения — и это только те линии, на которые получены официальные предписания. После пятнадцатого года начали экстренно прокладывать эрзац-линии — на год, на два, чтобы ускорить отгрузку боеприпасов и снаряжения. То ж и после февральского переворота. С другой стороны, часть путей снимали, занимаясь тришкинизацией.

— Чем, простите? — не удержался тезка Аз.

— Созданием тришкиного кафтана: тут отрежем, там пришьем. Во всяком случае, по Москве проходит приблизительно триста пятьдесят верст широкой колеи. Есть где затеряться составу, не правда ли? Одно, правда, может помочь: угоняли составы, вероятно, не для того, чтобы прятать. То есть может и быть такая ненависть к большевикам, чтобы это зерно просто сжечь. Но хлебных пожаров не было. Монархисты, анархисты, кадеты и прочие политические противники, скорее, устроили бы бесплатную раздачу хлеба — вон, мол, большевики его, хлебушек, в Германию собираются угнать, а мы — для народа отбили. Под этой маркой можно новую бучу заварить. Но никаких хлебных раздач не намечается. Наконец, хлеб и в самом деле могли отправить в Германию или Венгрию, но в этом случае уж точно это дело вам бы не поручили. Ну, и я бы знал.

Остается одно.

— Что? — почти одновременно спросили тезка Аз и Он.

— Хлеб похитили для того, чтобы съесть. Только и всего.

— Сто вагонов… Кто ж может съесть сто вагонов хлеба?

— Ответьте на этот вопрос, тогда и загадки никакой не будет. Полагаю, вам понадобится паровоз? — вдруг сказал карла.

— Да. Паровоз с бригадой, ну, и вагон. Или даже два. Этакий миниэкспресс.

— Бумага от Дзержинского есть?

— Есть.

— Пайки? Кочегар, он без пайка ничего не стоит.

— Прикажите получить.

— И прикажу, как же иначе.

— Вот на поезде и получим. Человека три-четыре дайте.

— За пайками? Да хоть сто!

— Ста не нужно. Троих вполне достаточно.

— Надеюсь, вы не рассчитываете этаким путем найти похищенное? Приехать на поезде и застать всех врасплох.

— Надеяться-то надеюсь, но не рассчитываю, верно. Просто хочу посмотреть, как это могло случиться. Проникнуться атмосферой.

— Покататься на паровозе, — рассмеялся карла. — Извольте садиться, экипаж подан.

— Как так?

— А у меня всегда под парами один составчик. Мало ли… Вдруг кто из вождей захочет покататься. Или какое деликатное поручение исполнить. Вот вам и от меня мандат, — карла черкнул что-то на старорежимного вида бланке. — В иные дни я бы вам три состава нашел за три минуты, уж поверьте.

— Верю.

— А сейчас, после революции, после разгона ВИКЖЕЛя специалисты перевелись. Я не об инженерах даже. Машинисты, смазчики колес, кочегары — все заняты на бронепоездах и прочем, связанным с фронтом. Остатки водят гражданские составы. Следить за хозяйством буквально некому. Но попробуем, попробуем… Не иголка все ж, сядешь — не уколешься.

Кучера они оставили ждать, накормив коней распоследним овсом. А сами побрели по путям к ожидавшему паровозу.

5

Ай да Кляйнмихель, ай да Максимилиан Леонардович!

Поезд медленно полз по Москве, салон-вагон слегка покачивал, но только слегка.

Первой станцией была Камир-Товарная, та самая, где эшелон встретил поддельный Ешкин, встретил, охрану распустил и увел составы с хлебом в неведомую даль.

Никаких следов таинственного двойника Ешкина не было. Снегом замело. И вообще — пустырь пустырем. Но они потратили два часа, опрашивая служивый народ. Те мялись и бледнели — знать, и по их душу пришли. Но говорили что, да, были эшелоны, а какие, с чем — их даже и не допускали: кричали «не подходи» и стреляли. В воздух? Зачем в воздух, под ноги стреляли. На авось. Никто и не подходил.

— А видели что?

— Так паровоз, он в пару, особенно зимой. Много ль разглядишь? Они там, как нарочно, еще и пару выпустили… Одни, значит, сошли, другие сели.

— Бумаги показывали?

— Нам? А кто мы такие? С Михейиванычем толковали, чтобы семафор опустил, только Михейиваныч не дурак, он еще при Витте мастером был. Сказал — кто куда, ребята, а я к семье побегу.

— Что ж удивительного?

— Так семья его еще в августе семнадцатого пропала. Он ее, семью, в деревню под Воронеж отправил, говорил, будет голод великий, а там земля жирная. Без хлеба не останутся.

— Может, и Михейиваныч — под Воронеж?

— Может, — но надежды у говоривших было маловато.

— И куда же эшелон пошел?

— А вон, по этой ветке…

Эта ветка шла на север, и через версту расходилась надвое. Свидетелей особых не было, а неособые божились, что много мимо всяких эшелонов ходит, какой куда пошел — не упомнишь.

Доехали и до складов Филиппова, ныне — Ревхлебсклады. Там при виде паровоза поначалу обрадовались, а потом расстроились, когда поняли — не будет никакого зерна. Напротив, Арехин дал бумагу, по которой пришлось со склада отпустить немножко мучицы, овса, даже сала. Спорить не стали, дали, что положено, об одном прося: поймайте воров и живыми сюда доставьте. Ясно было, что доведены на складах люди до отчаяния.

Люди, что с Арехиным приехали, пайкам обрадовались и мигом перетащили груз в салон-вагон, где Арехин разделил все по справедливости. Впрочем, и после дележа железнодорожники сохраняли бодрость и оптимизм, видно, рассчитывали на меньшее.

По городу ездить интересно, конечно. Совсем не как по полю. Однако и видно недалече. Дома то подступали прямо к вагону, то отступали, но ненамного. Через полчаса голова начала кружиться.

— Поехали домой, — приказал Арехин в переговорную трубу. — Случайно тут ни на что не наткнешься. Сто раз успели бы и разгрузить эшелон, и снова загрузить.

— Чем? — спросил тезка Он.

— Велика Москва, чего только в ней нет, — но перечислять не стал.

К управлению железных дорог подъехали к полудню, минута в минуту. Вряд ли случайно, скорее, машинист погадал. Ящик с провизией перенесли в здание, пару ящиков и три мешка овса — в повозку Арехина. Кучер, понятно, обрадовался. Овёс — это овёс.

Кляйнмихель, напротив, не радовался. Был хмур, вял, даже боязлив.

— Не нашел ничего? — спросил он, не успел Арехин пересечь порог.

— Не нашел.

— И не ищи.

— Это почему.

— Вдруг найдешь.

— Я постараюсь.

— Ну, ну, не пожалей.

— Мало ли о чем жалеть приходится. У меня вопрос. Хотел утром задать, но приберег: где, все-таки, лучше всего спрятать три эшелона хлеба?

— На складах, где ж еще.

— Но мы на складе были. Ничего.

— На Филипповском? Таких складов до революции было много — и в самой Москве, и в Подмосковье. В три горла столица кушать изволила. Хлебные, мясные, рыбные, бакалейный, каких только складов не было. А если по мелочи растащить — вагончик туда, вагончик сюда, — таких складов может, и тысяча, и больше наберется. Проехал, отцепил у склада по вагончику вечером, собрал утром — и всё. Ищи-свищи.

— Это я понимаю, Максимилиан Леонардович. Только если не в один вклад хлеб отвезли, а, скажем, в пятьдесят или в сто — он еще быстрее объявится, хлебушек-то.

— Повторю еще раз. Последний. Не для продажи хлеб украли, не для наживы. Чтобы самим съесть. Подумай над этим.

— Подумаю.

Вместе с тезкой Он Арехин вернулся к лошадям. Кучер уложил заботливо и мешки, и ящики. Ладно, овес мы заберем себе.

— Домой — велел он кучеру.

Тезка Он разговорами не отвлекал. Тоже размышляет. Есть над чем.

Дом показался быстро. Или думается медленно. Овес и немного человеческой еды он оставил. А теперь — в МУС.

И до МУСа доехали непривычно быстро.

Продпаек вызвал всеобщую радость. Всеобщую — это

Михеича, Аверьяныча, делопроизводительницы Зинаиды Андреевны и письмоводительницы Клавы. Оболикшто только хмыкнул, пайком его не проймешь.

Вообще-то категория Ка-первая (Ка — значит «Кремлевская») распространялась только на Арехина и на тезку, но решили всё — в общий котел. Завтра ещё будет, пообещал Арехин.

А послезавтра, спросил тезка Он, не из-за себя беспокоясь. А послезавтра мы либо дело закроем, либо поедем с продотрядом деревню Волчий Курдюк оприходовать.

— А у волков курдюки разве бывают? — спросил тезка Он.

— Там и узнаем.

Порадовав сослуживцев мукой, яичным порошком, колотым сахаром, консервированным молоком и тушеной свининой (по фунтовой баночке на МУСовский нос), Арехин с тезкой вернулись в повозку. Воистину, день разъездов.

Сейчас они приехали на Николаевский вокзал. Извозчичья биржа пустовала, стояли лишь официальные экипажи, встречающие опять же только официальных лиц.

Возница потолкался среди возков. Пара вороных, на которую он время от времени указывал кнутовищем, послужила паролем — свой. И не просто свой, а свой в большом авторитете. Ездоки бандитов влёт бьют, успевай только подбирать.

Вернувшись, возница доложил

— Товарища чекиста Ешкина ждет вон та пролетка. Лошадь так себе, пролетка тоже, кучер пьяница. По четвертому разряду, значит, встречают. Неважный начальник.

Арехин с возницей согласен не был, но поправлять не стал. Если ждут (а ждали, как выведал возница, второй час) при нынешней нехватке гужевого транспорта, то это не четвертый разряд, а, скорее, второй. По первому — это если бы пароконный экипаж, а уж по высшему — паккард с эскортом. Учитывая, что расписания никакого нет, и поезда ходят исключительно благодаря распоряжениям начальства. Ну, из Питера-то ходят почти ежедневно. И раз ждут — значит, телеграфировали.

Возница у Арехина был воронежский, с Хренового, где при конезаводе графа Орлова с марта 1917 выполнял всякую важную работу. Конюшни чистил, за лошадьми смотрел, сторожил, да мало ли работы на конезаводе для опытного человека средних лет, который до 1917 работал в Петрограде, в охранном отделении, на хорошем счету, оттого-то и по приказу непосредственного начальства уехал в неоплачиваемый отпуск поправить здоровье, откуда его и вернул Арехин с бумагой, что Михаил Трошин — бедняк из бедняков, призыву в армию не подлежит по причине трех ранений в империалистическую.

Ранения у Трошина и в самом деле были — получил он их аккурат в феврале семнадцатого. Волосы, против прежнего, уставного, выросли преобильные, борода тож, и вряд ли кто в нынешнем кучере узнает прежнего агента. А хоть и узнает? Выполнял особое задание, и точка. Для особо въедливых — точка калибром 7.63 миллиметра, как он был оформлен личным телохранителем одного из вождей и просто обязан носить готовый к бою маузер. Можно даже два.

Доложив Арехину диспозицию, кучер предложил было пристроиться поближе к Ешкинской кляче, но Александр Александрович не торопился. Оглядеться нужно. Хотя оглядываться было особенно не на что. Сироты — их теперь для благозвучия называли «беспризорниками» — вяло ходили вдоль улицы, надеясь на упавший с неба кусок хлеба. Но сегодня день ясный, ни облачка.

В хождении беспризорников была своя система: центром их обращения служил Ешкинский экипаж. Медом им намазано, или чем?

И еще — забредали сюда и другие сироты, но тут же и уходили стремительно, будто гнали их палками, а то и пулями. Хотя никто не гнал, просто чувствовали они себя тут неуютно.

А где сироте уютно?

Но вот раздался шум. Прежде и не особенно приметный, но сейчас все ожило, зашевелилось.

Едут.

Не зная, где, в каком вагоне прибывает Ешкин, не стали и встречать. Сам подойдет, к тележке своей. Ан нет, беспризорники по одному заструились на платформу.

— Ждите здесь. Придет кто в повозку Ешкина — следуйте за ним. Орехин — старший.

Тезка Он принял старшинство, как должное. Кому ж за старшего, как не ему? Возница тож не возражал: лошади поедут туда, куда он их поведет. И только Фоб и Дейм — так звали меринов, — продолжали во все глаза смотреть на площадь, нервно перебирая ногами.

Не нравилось им здесь.

Арехин шел не спеша, будто встречая нелюбимого начальника. Мало нелюбимого, еще и уволенного — пока поезд от Питера до Москвы дойдет, всяко жизнь оборачивается.

Но встретить все-таки нужно.

Беспризорников лениво гоняли чекисты. Им, чекистам, интереснее были пассажиры с баулами, чемоданами, мешками. Тут же на перроне обыскивали подозрительных, изымая в пользу революции шмат сала, круг колбасы, диск маслица, круп всяких, какие попадутся, а встретится мануфактура — и мануфактурой не побрезгают. Отчаянно плакала гражданка, умоляя, чтобы хоть что-нибудь ей оставили, она последнее отдала, чтобы купить еды мужу, профессору-гидрологу, на что чекист ответил, что будь ее муж пролетарием, ее б пожалели, а так — извиняйте, не все солдаты еще накормлены, чтобы о профессорах печалится. Пусть идет служить, получит от нашей власти паек.

Арехин делал вид, что следил за конфликтом, дама даже бросала на него взгляды в поисках поддержки, но сам он смотрел за беспризорниками. Те шли траекторией особой, не прямой. Вот из вагона вышел явный чекист — кожа, кожа и еще раз кожа. Ростом с Кляйнмихеля, только куда ему до Кляйнмихеля. Худой, нескладный и злой. В руке — чемоданчик маленький, но прочный, крокодиловой кожи. Посмотрел по сторонам, увидел беспризорников, чуть усмехнулся и пошел, не обращая внимания на остальных. А чего обращать. Те, при виде кожи и маузера на боку, отшатывались сами.

Сироты, как не странно, суетой не пользовались, по карманам не стреляли. Даром, что мальцы, а действуют профессионально. Наружная охрана.

Ешкин вышел из вокзала, опять поискал взглядом, нашел свой экипаж и поспешил к нему.

Тут его Арехин и перехватил.

— Николай Иванович? — сказал он радостно, будто встретил начальника, которого не уволили, а, напротив, наградили орденом и обещали большое повышение. — А я уж вас заждался!

Будь Арехин одет попроще, Ешкин непременно либо выругался, либо даже выстрелил. Но одеваться так, как Арехин, смели либо только очень уж лихие люди, либо люди, облаченные немалой властью.

— Я вас не знаю, — ответил Ешкин.

— Это бывает. Вот и познакомимся, кстати. Арехин Александр Александрович, следователь МУСа.

— И какое же у мусора дело к Чека?

— У мусора? Любезнейший, у вас, наверное, жар. Нужна срочная госпитализация, — и с этими словами от толкнул Ешикина в подъехавший возок. Там его приняли цепкие руки тезки Он.

— Гони, — крикнул Арехин кучеру, поворачиваясь к прыгнувшему на него беспризорнику. Едва успел в лоб кулаком дать, а там уж и второй спешит. На всех кулаков не хватит, и он поспешил в рванувший экипаж. Кучер охаживал кнутом беспризорников, но те держались цепко. Неизвестно, как бы и вышло, но по улице шла собачья свадьба: хоть и голод, и зима, а природа есть природа. Будь еще вечер, ночь, неизвестно, как повели бы себя москвичи, но днем охотится на собак было зазорно.

Возница направил лошадей в собачий вертеп, те с визгом разбежались, но отыгрались на малолетках — лаяли, цепляли за одежду, в общем — сняли со следа. Последнего, особо заядлого, никак не желавшего соскочить с подножки, Арехин перетащил в повозку — до кучи. Тот отбивался, царапался, но Арехин предупредил:

— Не уймешься — укушу, — и сирота сразу стих.

— Куда теперь? — крикнул Трошин.

— В Чека, — ответил Арехин.

До того напряженный, Ешкин сразу размяк.

— Так вы и вправду наши? Я побоялся — налет.

Да, подумал Арехин. Теперь по Москве поползут слухи, как на паре вороных средь бела дня похитили прямо с поезда очень важного чекиста. Нет, лучше бандита, ряженного под чекиста, его шпана отбить пыталась, а ни в какую.

Вот она, сила устного творчества.

— Наши, наши, — успокоил Ешкина тезка Он. Это правильно. Рассеять внимание.

— Вы, стало быть, налета опасались, Николай Иванович?

— Не то, чтобы опасался, но настороженность была, — Ешкин цепко держал свой портфель одной рукой, а другую, как бы невзначай, положил на кобуру.

— Вы маузер лучше не трогайте, знаете, не в добрый час кому-нибудь что-нибудь покажется.

— Да я так… Проверяю просто.

Интересно, что у него в портфеле? Во всяком случае, не сто вагонов хлеба.

— Так вас что, для охраны мне выделили, что ли? Я б и сам, незаметненько, налегке… — видя, что они и в самом деле приближаются к зданию Чека, осмелел Ешкин.

— По-всякому могло повернуться. Но мы не для охраны, нет. Мы, собственно, хотели задать пару вопросов. Вон, видите, и ваши догнали.

Действительно, в трех кварталах позади появилась лошаденка с кучером Ешкина. Догнали — это преувеличение, из вежливости, вороные Арехина шли вполсилы, серая лошадь чекиста же, нещадно нахлестываемая кучером, едва держала дистанцию.

— Забьет еще, дурак, — громко пробубнил Трошин. Ешкин сделал вид, будто не слышал.

Арехин тоже.

6

По уже знакомому ходу они прошли внутрь. Часовой стоял другой, и, судя по тому, что чести он не отдал ни Ешкину, ни Арехину с тезкой, её у часового вообще не было. Пропуска тоже не спросил. А вдруг это и не часовой, а так… Лёнька Пантелеев погулять вышел?

Ешкин пытался держаться по-хозяйски, всё-таки родные стены, но Арехин тоже шел уверенно, а дверь открыл хоть и рукой, но как бы и ногой тож.

Комнату немного прибрали, говнище смыли, но запах, он и есть запах.

Заглянул давешний дежурный.

— Вы что, сутками дежурите?

— Именно, — сказал дежурный, узнавая Арехина и не узнавая Ешкина. — Сначала сутки, потом ещё сутки, ну, и напоследок ещё сутки. А это кто с вами?

— Вот, утверждает, что он сотрудник Чека Ешкин Николай Петрович.

— Нет-нет, это вы утверждаете, что я сотрудник Чека. А я — сотрудник Коминтерна. То есть по линии Чека связь с Коминтерном по моей части, да, но все-таки мой начальник — товарищ Зиновьев.

— Давно?

— Приказ подписан три дня назад. А до этого, да, я был чекистом.

Что-то он спешит открещиваться от Чека… Переворот, что ли, в Питере затеяли, с роспуском и Чека, и всего остального?

— Теперь, значит, мое задание контролировать Коминтерн по нашей линии, передавать, так сказать, опыт и все остальное…

Арехин сел за стол, взял лист бумаги, пером побрезговал, достал свой «Паркер».

«Паркеру», правда, не нравилась бумага.

Записал анкетные данные Ешкина, про себя усмехнулся графе образование — «неполное низшее», ну, да ладно, не в том беда, что низшее, а в том, что пополнять его Ешкин не станет, хоть в Сорбонну на казенном довольствии определи, хоть в Оксфорд, хоть в частную гимназию господина Куперника-Людомирского.

— Нас, собственно, интересует один вопрос: что вы делали прошлым вечером и этой ночью?

— Три дня назад я убыл в Петроград по особому поручению товарища Зиновьева. Всё это время находился в различных учреждениях Петербургского Чека. Рассказывать не имею права.

— Да? Ах, тут же ребенок, — спохватился Арехин. — Можно этого… этого беспризорника куда-нибудь запереть на часок, не больше.

— Запросто, — сказал дежурный. — И ходить далеко не нужно.

Он открыл стенной шкаф, который оказался мини-камерой, полтора метра в ширину, метр в глубину. Зато высокий. И ночная ваза, и табуреточка. Все удобства. — Дверь, видите, дубовая, в три дюйма. Внизу, наверху — капитальные перекрытия. Дырки, правда, есть, так от них одна вентиляция.

Не самое подходящее место, но раз на часок…

Да и беспризорник (Арехин так и не определил пол, а возраст — от десяти до двенадцати лет с поправкой на голод) не возражал. Молча зашел внутрь, и, оглянувшись, улыбнулся не то Арехину, не то всему миру.

Дежурный подтолкнул его, захлопнул дверь и закрыл на хороший гензеновский замок.

— Вы вчера вечером, приблизительно в двадцать часов, были на станции Камир-Товарная?

— Камир-Товарная? Это же здесь, под Москвой.

— Под Москвой, — согласился Арехин.

— Вот, — словно доказав теорему Пуанкаре, обрадовался Ешкин. — Как я мог быть в это время на станции Камир-Товарная, если я в это время ехал в поезде из Петрограда в Москву?

— А вы уверены, что ехали?

— Совершенно. А накануне в Питере меня видела масса народу, могу составить списочек. Да что в Питере, я ж сюда в одном купе ехал с товарищем Нетто.

— Вы были вдвоем в одном купе?

— Да, по характеру задания. Товарищ Нетто сразу в Коминтерн отправился. А вот меня вы сюда… Я, собственно, и сам собирался, но вот…

— Так, — Арехин ещё раз посмотрел на документы Ешкина. — Хорошо. Были в поезде, верю. Ну, а в портфельчике у вас что?

— Это… Это революционное дело, секретное.

— От Чека? — радостно удивился Арехин.

Радость Арехина Ешкина расстроила, а тут ещё приборчик электрический на глаза попал.

— Смотрите, если хотите, но запишите — я протестовал. И ещё — печати на местах были, на местах.

Печати и в самом деле были на местах. Пришлось потревожить. А зря.

Лучше бы и не смотрели. В портфеле было четыре холщевых мешочка, набитых золотыми зубами и мостами, фунта на два в каждом, всего, стало быть, на восемь фунтов.

— Откуда дровишки?

— Что? А, золото. Ну, ведь бывших и допрашивают, и в расход пускают, а что ни рот, то золотые россыпи. А золото есть лучшая смазка паровоза революции, — видно, за эти дни Ешкин нахватался трескучих фраз и теперь опробовал их на Арехине. Сработают, нет?

— Значит, вечером вчерашнего дня в Москве вы не были?

— Не был.

— И к угону хлебного эшелона отношения не имеете?

— Ну, какое отношение, если я был в другом месте?

— Одно другого не исключает. Можно даже вовсе сидеть в каком-нибудь Берлине и работать против мировой революции в Одессе, разве нет?

— Ну… Вообще-то да, но я лично ни против мировой революции вообще, ни против хлебозаготовок в частности не работаю, напротив, работаю за.

Хитрит он со своим незаконченным низшим. Пять классов гимназии, поди, ещё и стихи сочинял, подумал Арехин.

— Хорошо. Товарища Нетто мы обязательно допросим, и если он подтвердит ваши слова, обвинение во вчерашнем эпизоде с вас будет практически снято.

— Что значит практически? Либо я угонял эшелон, либо нет!

— Не все так просто, Николай Иванович, не все так просто. Остается неясным, почему тот оборотень представился именно товарищем Ешкиным, почему он бумаги предъявил на товарища Ешкина и почему он был похож на товарища Ешкина.

— Гримируются, черти…

Вот опять. Слово «гримируются» для незаконченного низшего — как изюминка среди тараканов.

— Под вас не так и просто загримироваться.

— Знаете, товарищ Арехин, на личности попрошу не переходить.

А вдруг это тоже не настоящий Ешкин? Тогда становятся понятными и его речь, и манеры, и обидчивость в стенах Чека.

— Приведите товарища Чухно.

На очной ставке Чухно утверждал надвое: да, перед ним сейчас находится товарищ Ешкин. Но и вчера он встретился именно с товарищем Ешкиным, тут никаких сомнений быть не может. Как мог быть Ешкин одновременно и в Москве, и на петроградском поезде, не знает, а только неплохо бы пустить в ход машинку электрическую.

Подчиненные Ешкина были не столь категоричны. Да, похожи, тот вчерашний и нынешний. Если кого шлепнуть нужно, то кандидатура подходящая, отчего ж не шлепнуть. Но вот чтобы один к одному похожи, это вряд ли. Тот, вчерашний, какой-то не такой. Нет, и ростом, и статью да, вроде он, но вот одежда другая. Новая, военная форма, но из сукна. И лицо какое-то… ну, как отражение в речке. Менялось.

И тоже подкинули идею насчет электрической машины.

Арехин все это писал, но на двадцать шестом листе чернила в «Паркере» кончились. Ну, и ладно. Уже кошмарным чекистским пером он дописал последний протокол, отпустил свидетелей.

— Ладно. Вам куда ехать нужно, товарищ Ешкин?

— В Коминтерн.

— Туда я вас сам и отвезу. Заодно напишу бумажку о том, что пломбы вскрыл, исходя из следственной необходимости.

Они уже спустились к вороным, когда Арехин спросил Ешкина, предупредив, что вопрос — распоследний. На сегодня.

— А что это за шпанята вокруг вас вертелись?

— Да и сам не знаю. Есть у меня пара знакомых, случайная привязанность некоторым образом, я то еды им подброшу, то одежды. Жалеючи. Эти, наверное, прослышали, ну, и решили попробовать, вдруг и им чего перепадет. Не знаю, право. Вы лучше у них спросите…

— Действительно, мы ж совсем забыли про шкета в шкафу, — сказал тезка Он.

Дежурный обещал доставить в три минуты. Явился через десять, бледный, недоуменный.

— Нет его.

— Убежал?

— Исчез.

Все, включая и Ешкина, вернулись в кабинет. Дверь в стенной бокс открыта.

— Это я её открыл, а было заперто, как следует заперто. Открыл — а никого. Я поначалу решил, что со света тьмой глаза застило, чуть отступил, что б не выскочил. Присмотрелся — опять никого нет. Только одежонка на полу валяется, и все.

Орехин и стенки выстукивал, хотя и не знал, как по звуку отличить глухую стену от потайного хода, и в потолок палкой бил, и пол топтал.

Шкет не появлялся.

— Ладно. Исчез, значит исчез. Голый. Бумаг при задержании мы не составляли, здесь его не оформляли, преступлений за ним, собственно, никаких не числится, потому будем считать, что его как бы не было — официально.

— Но… Но ведь он был — уже с облегчением (ясно, что грозы не будет), сказал Уточкин.

— Был. Вы подумайте, куда он пропал. И зачем, — добавил Арехин, усаживаясь в экипаж.

Коминтерновский возница скромно пристроился позади.

В Коминтерне Арехин не задержался. Сдал Ешкина с рук на руку, написал коротенькую цидульку и ушел, несмотря на призывы начальника второй руки обязательно подождать, объяснить, доложить, отчитаться… — остальное скрыла дверь.

7

В МУСе были аккурат к половине шестого. Первая звезда уже засияла, да и вторая, и двадцатая тож.

— Вам несколько раз телефонировали, — сказал Арехину товарищ Оболикшто. — Один раз Дзержинский, два раза Сигизмунд Викентьевич, и один раз какой-то Кляйнмихель. Все просили срочно доложить обстановку. Я сам, конечно, докладывал тоже, — добавил Оболикшто. — Сказал, что наши сотрудники круглосуточно работают над этим делом и в самом скором времени представят результаты.

— Благодарю, — сказал Арехин. — Вы позволите? — он потянулся к телефону.

— Разумеется, разумеется, — товарищ Оболикшто отнесся к телефону, будто это особо ценная часть товарища Дзержинского. Бережно снял трубку, бережно передал Арехину.

Но Арехин покрутил ручку и попросил барышню соединить отнюдь не с товарищем Дзержинским, и даже не с Сигизмундом Викентьевичем, а с Кляйнмихелем, указав, разумеется, не имя, а абонентский номер. Не тот человек Кляйнмихель, чтобы все телефонные барышни знали его номер наизусть.

Пока он ждал соединение, почему-то вспомнилась дознавательная машинка чекистов. Похоже, телефонный мастер ее и сделал из подручных деталей.

— А, Тихон, ты — пробасил Кляйнмихель.

— Я, — ответил Арехин. Очень удобно. Чужой непременно назовется Александром Александровичем.

— Нашлись твои эшелоны. Все три. Паровозы, вагоны — всё цело.

— А люди?

— О людях думаешь? Ну, спасибо. Нет, людей не следа. И — ни зернышка.

— Жаль…

— Но самое интересное — где мы их нашли, эшелоны, и как.

— Где же?

— Названия тебе ничего не дадут, да и переврет телефон всё, только были они в трех разных местах Москвы. Похоже — я даже уверен — развели пары, да и отправили эшелоны, куда вывезет, на все четыре стороны.

— На три, — поправил Арехин.

— А, подмечаешь! Ну да, на три. И вот я стал думать, из какого места их можно было выпустить, чтобы они так разлетелись? Стрелочников у нас мало, да нет почти, следовательно, стрелки могли перевести только в начале пути.

— И где же это начало?

— Послал пару человек проверить кое-что, через часок-другой, надеюсь, и узнаю. Но только… Только ты туда сам не ходи. Вызови отряд побольше, батальон — все ж тысячи пудов. А сам не ходи… — разговор оборвался, трубка умолкла. Кляйнмихель долго болтать не любил.

Ну, ладно, через часок — это скоро.

— А… А Дзержинскому звонить будете?

— Попозже, — успокоил товарища Оболикшто Арехин и прошёл в свой кабинет.

Тезка Он уже и огонек развел, и чайник поставил. Вот-вот вскипит.

Дежурный по МУСу истопник Аверьяныч заглянул в дверь.

— Вас там какой-то человек спрашивает. Банкир, говорит.

Банкир? Значит, время восемнадцать часов.

Арехин достал из кармашка «Мозер».

Так оно и есть.

— Утром в суматохе я не представился, — вошедший был стремителен, как нежданный обыск. — Барон Хагель, директор лаборатории оборонной техники. Вернее, поскольку революция упразднила и титулы, и саму лабораторию, мне следует представляться просто: гражданин Хагель, но, согласитесь, барон и директор как-то возвышают. Впрочем, это неважно. А важно то, что мне велено быть здесь, и я есть здесь, — он встал, чуть в сторону отставив трость, без сомнений, замаскированный длинноствольный револьвер. Видно было, что время, проведенное вне тюрьмы, пошло ему на пользу — сходил в первоклассную баню, постригся у лучшего куафера, приоделся, и вообще — выглядел, как свежеотчеканенный двойной империал.

— Барон, вы где стриглись?

— Ах, это осколок некогда великой империи. Работают на дому, исключительно среди своих. Впрочем, могу вас порекомендовать.

— Нет, спасибо. Случайно, куафера зовут не господин Дюпре-Жануа?

— Московский уголовный сыск, вижу, действительно знает многое.

— Присаживайтесь.

Барон сел, устроился поудобнее, благо стул был хорошим, гамбсовским.

— Готов отвечать на ваши вопросы.

— А у меня, знаете, и вопросов как-то нет, — признался Арехин. — Вот разве про стрижку, так его я уже задал. Ах, да, насчет инцидента с Седовым, человеком, которого после допроса поместили в вашу камеру.

— Камера, положим, не моя, а государственная, и поместили Седова не после допроса, а до. Утром я с растерянности немного напутал. Значит, привели его, поначалу он нас чурался, разговаривал неохотно. Я подумал — подсадной, но какой-то странный подсадной, неумелый. Потом, примерно через час, его увели и допрашивали часа два. Потом опять привели, бросили на пол. Ага, подумал я, это чтобы в роль войти. Подсадному с битой рожей веры больше. Хотя ведь он не у мазуриков, у банкиров. Банкиры души не раскроют ни перед кем. Бога разве увидят, или святого Петра… Но по тому, как он упал, Седов этот, видно было — крепко поработали чекисты над своим коллегой. Седов ведь из чекистов был?

— Из них.

— Ладно, чекист не чекист, а человека всё же жалко. Я уже говорил — опыт кое-какой у меня есть. Осмотрел — едва-едва, прикоснуться страшно, и понял — нет, не подсадка. Тут медицина нужна, настоящая. Постучал в дверь, кричу, помирает, мол. Знаете, всего ждал — что меня побьют, например. Вообще никто не подошел, вот.

Обтер лицо Седову — вода у нас была, платок свой, уложил по возможности, вот и всё. Остальные, что в камере, и на Седова косо, и на меня. Потому что банкир я не настоящий. Или, наоборот, настоящий, как смотреть. В карты играют люди всех чинов и сословий. И Ванька-извозчик, и Абаза, и великий князь Николай Николаевич, бывало, угол загнет. Последнее время крупный капитал к картам пристрастился. Хочется показать и миру, и себе — прежде всего себе, конечно, — что птицу счастья за хвост держишь. Вы, думаете, я лишнее говорю? Лишнее, может быть, и лишнее, но все в строку встанет. Так вот, я понтер известный, играю только с кристально чистой публикой, хотя и тут паршивые овцы попадаются. Часто держу банк — оттого-то меня банкиром и прозвали. Кто-то донес — я даже догадываюсь, кто, — и чекисты меня сажают. Хотят узнать, где банковские миллионы. Не могут понять, что они в экономике. Есть экономика — есть и миллионы, а уж если разруха, то миллионы вмиг в труху и обращаются. Ладно, это, действительно, лишнее. Так вот, сидел я около Седова, то воды ему дам, то пот со лба вытру — не от доброты души, а от страху. Сидеть и ничего не делать — вот где страх, а тут хоть делом занят. Впрочем, может, и наговариваю на себя, может, и от доброты. А он бредит. Понять трудно — зубы-то у Седова повыбивали, а что не выбили — сломали. Язык распух, разодрался о поломанные зубы, да и сам он в полубреду, голове тоже, видно, досталось. Все крыс видел, крысы-де погубили. Слышал, что так в горячке людям мерещится — кому черти, кому крысы, кому вовсе трезвые дворники. Затем вижу — обираться стал. По карманам шарить. Ну, думаю, отходит, эта примета верная. А он в кармане галифе два камушка вытащил и мне в руку вложил. Хитро вложил, никто и не увидел, да и как видишь-то — темно.

Я камушки прибрал, посидел ещё и вижу — сознание потерял совсем Седов. Ну, и я задремал.

Потом-то чекисты набежали, кричать начали — вы-де, гады, его убили, троим-четверым даже стукнули крепко. Не мне, я к тому времени под нары спрятался. Потом вы пришли. Велели меня выпустить. Меня и выпустили, тем более что я не директор банка. Я себя в порядок привел, и к вам.

Банкир вытащил из кармана маленькую коробочку, открыл. На ней лежали два невзрачных камушка.

— Это те, что мне Седов передал.

Орехин подошел поближе. Он с некоторых пор и в камнях разбирался, особенно в бриллиантах, изумрудах и рубинах. Камешки на Орехина впечатления не произвели.

— В игорных домах, представьте, сейчас кризис. Не на что играть, — продолжил барон.

— А на золото? — спросил Орехин.

— Эх, молодой человек, что золото? Сколько весят тысяча рублей золотом? Отвечу — семьсот граммов высшей, девяносто девятой пробы. Для приват-доцента, для гимназиста, даже для купчика третьей гильдии эта сумма, но я уже имел честь упоминать, что вхож в лучшие, высшие дома, где играют на десятки, порой на сотни тысяч. А сотня тысяч — это, извините, уже почти пять пудов золота. Игроки что, фунты и пуды золота при себе носят? Раньше просто — бумажник много вмещал, а у особо крепких игроков слуга-телохранитель со шкатулкой. Знаете, сколько бумажных денег в шкатулку помещается? Очень много.

В войну денег стало ещё больше — не у всех, не у всех, разумеется. И, знаете, действительно в воздухе разлилось нечто античное: после нас — хоть потоп. Воровство достигло величин необыкновенных. Должен признать, что и реальные успехи промышленности тоже впечатляли. Связано одно с другим, нет, не знаю, но если прежде запросто проигрывали тысячи, то в войну — большие тысячи. Поверьте, за ночь обретались и терялись огромные состояния. И всё — без трагедий. Проигравший полмиллиона наутро выпивал крохотную рюмочку коньяка и принимался сколачивать взамен потерянного целый миллион. Не в день, не в два, а в неделю удавалось многим. Тут ведь ещё в чём причина: вывоз капитала из России в войну был строжайше запрещен, иностранные банки оказались на голодном пайке (впрочем, надеясь после победы наверстать упущенное), а наши финансисты просто купались в деньгах. Опять повторюсь, хоть я и не сочувствую большевизму — купались от силы два-три процента, но это был миллион человек, даже больше. Многие из них получили самое посредственное, если не сказать хуже, воспитание, культурными ценностями интересовались преимущественно при посещении кордебалета, а карты испокон веков считались страстью благородной, аристократической. Отчего ж и не поиграть, особенно если не на капитал, а на проценты?

И тут — февраль! Балеринки, кто поумнее, бежали вслед за Северной Матильдой, в промышленности туман, на фронтах хуже тумана, а с финансами просто пирокластический взрыв, иными словами — Помпея. Керенки на метры считают, золото, серебро и даже медь исчезли моментально.

А привычка играть осталась, причем ставки ещё увеличились. Чем расплачиваться? К бумажным деньгам доверия нет. О золоте я уже говорил. Что остается? Бриллианты. Но у них, у бриллиантов, есть недостаток — неспециалисту трудно оценить. Ну, купил он когда-то колье за полста тысяч, а поиграть хочет на пять, на десять тысяч. Вытаскивать бриллианты? А по отдельности они дешевле стоят, тут подбор важен, тонкая работа. В лучших домах при игре стал присутствовать ювелир — надежный, опытный, с репутацией. Играем, что делать, играем. Бриллианты ведь и хороши тоже. Ну, как можно сто тысяч золотом на Юг увести, я ж говорил, это пять пудов золота. А миллион?

А бриллиантов на сто тысяч в кисет с махоркой можно спрятать, в детскую куклу зашить. Да хоть в стул этот, на котором я сижу. Было бы что зашивать.

И вот в мае семнадцатого года пришел в один дом человечек полубезупречной репутации, и предложил сыграть вот на это — барон показал на два невзрачных кристалла. — То есть он не два камушка принес, а один. Наш ювелир посмотрел, говорит — алмаз чистой воды, шесть с половиной карат.

— Алмаз? — Орехин не поверил. — Видел я алмазы…

— Вы, молодой человек видели бриллианты. Это те же алмазы, но ограненные. А неграненый алмаз — вот он, перед вами.

Игра шла с переменным успехом, и за вечер наш ювелир проверил пять алмазов. Что удивительно, были они совершенно похожими — та же чистота, та же форма, тот же вес. И впечатление сложилось — оно, конечно, всего лишь догадка ума, впечатление, не более, но среди рыцарей зеленого сукна умных людей предостаточно, — так вот, сложилось впечатление, что этих алмазов у человека было много. Или он знал, где их может быть много.

А наш ювелир не знал. Он был хорошим, даже отличным ювелиром, и мог с большой точностью определить не только цену камня на сегодняшний день, но и происхождение камня. Не историю, историю имеют только крупные камни, а именно происхождение. С какого прииска, то есть.

Но откуда взялись эти алмазы, он сказать затруднялся. Решил посоветоваться, для чего и выкупил один камешек — я ж говорю, в нашем кругу бедных людей не было. Показал камень лучшим специалистам. Те так же недоумевали. Происхождение алмазов оставалось загадкой. Один человек выдвинул идею, что кто-то (наверное, немцы) научился производить алмазы промышленным методом, так сказать, штамповать. Не подделывать, не имитировать, как стразы, нет, производить самые натуральные алмазы, кристаллический углерод. Если бы на рынок — на мировой рынок — хлынул поток промышленных алмазов, это бы подорвало не одну финансовую империю.

Но этого не случилось. Те алмазы остались единственными. Почти единственными. Человек погиб, и погиб странно — его вечером, на пустынной улице переехал автомобиль. Возможно, нарочно? Автомобиль, конечно, не нашли, даже марку не определили. Слишком мало у нас специалистов по автомобилям. Это лошадь всяк разглядит, и масть, и возраст, и что подуздоватая, и ещё сорок сороков подробностей, а об автомобиле известно лишь, что большой и серый.

Пострадавшего доставили в дом советника… впрочем, это неважно. Через полчаса, а, может, раньше, пострадавший скончался. При нем были найдена бриллиантовая брошь весьма высокой цены (игрок поставил против нее четыре свои алмаза), ещё пять тех самых алмазов-близнецов. Ну, и за игорным столом он оставил шесть, включая те четыре, за брошь которые. Получается, одиннадцать камней.

Других камней так и не появилось, и вот вчера чекист передает мне два новых алмаза. Не правда ли, очень странно? Я, конечно, понимаю — он мог изъять их при обыске. А мог и получить в виде подношения, или платы за какую-нибудь услугу. А вдруг он напал на след алмазного синдиката? В общем, он отдал эти камни мне, а я — вам. Делайте с ними, что хотите, а я буду ждать, случится что со мной, или нет. Вам я рассказал все, что знаю, и потому особого смысла убивать им меня нет.

— Им? Вы кого-то подозреваете?

— Алмазный синдикат, если несерьезно. А если серьезно — не знаю. Сейчас гибнет столько людей, что сложно найти логику в одном отдельно взятом убийстве. Немецкие шпионы? Германия и так получила от России много больше, чем рассчитывала. Подлинные изобретатели искусственных алмазов? Это совсем глупо, им нужно гранить камни и сбывать на десять-двадцать миллионов в год, тогда рынок устоит. Бандиты? Это уж совсем дико. Остается верить в чертовщину и кропить пули святою водой.

— Вы окропили?

— Всенепременнейше. И, кстати, пули у меня из электрония.

— А это что за зверь?

— Сплав серебра и золота. Согласно исследованию оружейных дел мастера Ван Нааха, именно такими пулями — или дробью — надежнее всего поражать порождения Ада.

— Порождения ада? Чертей?

— Чаще — оживших мертвецов, снежных нетопырей, оборотней… Адрес Ван-Нааха вы, полагаю, тоже знаете?

— Нет.

— Жаль. Я потерял с ним связь с октября семнадцатого года. Прелюбопытнейший человек, возможно, чрезмерно увлекающийся средневековыми легендами, но оружейник превосходный. Кстати, помог Мосину довести винтовку до максимально простой и безотказной конструкции, но имя свое упоминать запретил категорически. Не хочу, говорил, чтобы вспоминали, как миллионы людей пали от Ван-Нааховского оружия.

Арехин частично слукавил — патронами Ван-Нааха он пользовался с тех пор, когда отец подарил ему первый набор — револьвер «ригаттер» и штуцер «Зауэр». Но и он ничего не слышал про обрусевшего голландца с тех пор, как ушел на фронт.

Он проводил барона до крыльца, где последнего ждал ванька, гадавший, вернется седок, нет. Плату за проезд он стребовал, прибавив ещё и за час ожидания, и теперь радовался, что не соблазнился поиском нового ездока, а повезет щедрого барина назад. Сколько ещё его кобыла протянет? Овса-то не укупишь, а старые запасы тают…

Когда сани с бароном скрылись за поворотом, он вновь взглянул на свой «Мозер».

Восемнадцать сорок девять.

До девятнадцати он стойко ждал, потом решил протелефонировать Кляйнмихелю.

Нужно бы завести второй аппарат, в своем кабинете. Аппарат-то найти нетрудно, но и сейчас половина абонентов не работают. С телефонными барышнями слишком уж бесцеремонно обошлись в первые дни революции.

Но Оболикшто спал. Сидел в жестком кресле в углу и спал. Жаль будить, а придется.

Он снял трубку — тишина, ни тресков, ни писков, ни даже чужого разговора. Покрутил ручку. Ещё покрутил, и ещё. Либо аппарат испортился, либо на линии повреждение, либо и вовсе на телефонной станции. Аппараты имеют обыкновение ломаться, а мастеров и прежде не хватало, иностранных выписывали, ныне же и вовсе беда. Кого на фронт, кого в расход, кто и сам убежал, не дожидаясь ни первого, ни второго. Хорошо, хоть техника надежная, но и самой надежной технике порой становится скучно.

Он прошел к себе. Тезка Он тоже прикорнул. Устал, конечно, ночь не спать, день не спать, сейчас опять ночь…

Днем и Арехин чувствовал себя вяло, хотелось запереться в комнате, опустить тяжелые шторы, чтобы ни лучика с улицы, ни звука, лечь под балдахин, для верности воспользоваться берушами и до заката отдаться мертвому сну. Но стоит перетерпеть, не поддаться, и к вечеру бодрость, силы и острота ума возвращались, и возвращались надолго — до следующего рассвета. Летом, когда дни длятся бесконечно, приходилось тяжело, потому он и любил зиму. Ничего, правильное питание, размеренный образ жизни, на водах пожить годик-другой, и неврастения уйдет, уверял Боткин.

Нет уж, не нужно. Положим, неврастения действительно уйдет. Но что придет взамен?

Он осторожно тронул плечо тезки. Тот вскочил, тараща глаза. Нехорошо. Пробуждаться нужно незаметно, чтобы вокруг думали, будто сон продолжается.

— Пятиминутная готовность, и едем.

— Куда?

— Куда придется. Для начала — в Управление железных дорог.

8

Трошин далеко ушел в искусстве извозчиков — спать при первой возможности. Он и спал, сидя в возке. Тепло, никто не видит. Захочет кто пошалить — нарвется на неприятность изрядную.

При виде Арехина кучер быстренько снял попонку, которой укрывал лошадей, свернул, положил в возок и только потом спросил:

— Куда ехать?

Арехин назвал.

Довольный тем, что место знакомое, не придется в темноте кружить, Трошин тронул вожжи, и сытые вороные охотно побежали вдоль улицы. Отчего б и не пробежаться здоровому, сытому и резвому животному, когда знаешь, что в конце пути тебя почистят, напоят, накормят и оставят спать в тепле сухой конюшни. Правда, бегали они, считай, почти сутки, но достало времени и поесть, и подремать. У многих двуногих того нет.

Редкие прохожие смотрели вслед лошадям более со злобой — жируют, черти, одной конской колбасы вон на сколько. Но улыбались опасливо и жались к домам: слух о том, эти, которые на вороных, средь бела дня с поезда взяли не то отряд чекистов, не то анархистов, увезли за город да всех в чистом поле и порешили, набирал силу. Многие сомневались — ну, одного-двух куда ни шло, а больше не поместится, сани не безразмерные же. И потом, зачем же непременно в чистое поле вести, если и в Чека места хватает, а если наоборот, чекистов почекистить, то на улице, в подворотне, во дворе, например, тут медлить нельзя, вдруг отобьют. Сомневаться сомневались, а слухи передавали: после закрытия газет брать новости было больше неоткуда. Услышал сам — передай другому. А поскольку нерастраченная сила народного творчества упрямо искала выхода, то и находила — в анекдотах ли, в частушках или вот в слухах.

У здания управления железных дорог Трошин остановился и отъехал в привычный уже уголок.

Арехин с тезкой взбежали по ступеням. Взбежали — оттого, что нервический зуд напал. Лошади бегут, вот и они побежали. Орехин поскользнулся на ступени, и немудрено — обледенела, да ещё и темно. Хорошо, тезка Аз успел поддержать, а то ведь на лестнице как упадешь. Бывает — переносицей о ступень и — «вы жертвою пали в борьбе роковой…»

В коридорах тоже темно — присутственные часы кончились, или дежурные на другом этаже устроились, однако тезка Аз шел столь же стремительно, будто каждая сорокасвечевая лампа горела в полную силу. Орехин почитывал учебник электротехники и знал, для каких светильников какие лампы надобны. Он бы и на курсы записался, будь в сутках семьдесят два часа. Очень нужны длинные сутки. Сорок восемь для работы, восемь для сна, а остальное — для учебы. Ну, и личной жизни бы не помешали, хотя какая личная жизнь, когда всей площади — закуток в общежитии имени Чернышевского. Убого, некрасиво. Поэтому нужно сначала выучиться, на старшего следователя, или на мастера-электротехника. Однако ж пока Советская власть декретов о длинных сутках не издавала. А жаль.

Под дверью карлы виднелась полоска желто-зеленого света.

Арехин постучал и с облегчением услышал Кляйнмихелевское «войдите».

Они вошли.

Максимилиан Леонардович сидел на прежнем месте. Новой была собака довольно противного вида — шерсти чуть, морда узкая, хвост голый. Помесь поросенка и крысы. Хорошо, невелика, на полпуда.

Собака на вошедших посмотрела внимательно и решила не рвать.

— Это что за цербер, Максимилиан Леонардович? — спросил Арехин.

— Вернейший в наше время друг. Доносов не напишет, в спину не выстрелит, уклонистом не назовет. Я как узнал, что ты эшелонами пропавшими занялся, так сразу братцу и позвонил — вези, говорю, Демона. Братец мой, как известно, человек праздный, портреты вождей рисует, тем и сыт, и пьян, и нос по ветру. Везти не привез, не на чем, извозчики ныне втридорога дерут, если вдруг и найдешь, потому он сам привел, благо и вести-то всего пять минут — мы прежнюю квартиру занимаем.

— Без уплотнения?

— Какое уплотнение, ещё две комнаты дали под мастерскую брату. Нет, умение рисовать — это просто способности, а вот умение угодить вождям — тут, действительно, талант Микель-Ангельский нужен. И как рисует, стервец. Буденный у него — орел, а конь и вовсе лучше всех коней. Свердлов — чистый страдалец, причем не просто страдалец, а именно за народ. Сколько раз взглянешь, столько раз слеза и прошибает — как Яшка о тяжкой людской доле скорбит. Недавно какого-то кавказского каторжника изобразил — ну, натурально мыслитель вышел, куда Роденовскому. У Родена только думает, а кавказец уже все знает. Глаз у братца наметанный, потому советую — приглядывайтесь к кремлевским кавказцам.

— Максимилиан Леонардович, у меня складывается впечатление, что ты нарочно тянешь время, путаешь след.

— Складывается… У тебя бы да не складывалось. Ну, хорошо, тяну, время тогда и прекрасно, когда его можно тянуть. Перехожу к делу. Итак — он подошел к стене, отодвинул шторку и показал уже знакомую карту.

— Пустые составы были найдены здесь, здесь и здесь — показывал карла не пальцем, не карандашом даже, а нарочитой указкой. — Путем ретроанализа я установил, что, если их все пустили из одного места, то таких мест может быть только одно.

— Это почему же? — встрял тезка Он. — Если бы пустили из одного места, то и оказались бы они в одном месте.

— Верно мыслите, молодой человек, но не учитываете специфики. Железная дорога — не прямая, а очень извилистая. И если с одного пункта пустить поезда по разным путям, да ещё стрелки перевести, поезда могут очутиться в местах, весьма отдаленных. Пример — из Москвы можно и в Берлин поезд отправить, и в Пекин.

— Было можно, — огрызнулся Орехин.

— Отправляем, отправляем и сейчас, вьюноша. И не хмурьтесь, отправляем по специальным кремлевским ордерам.

— На пользу мировой революции, понимаю, — тоном своим Орехин признавал — погорячился.

— Возвращаясь с дальних стран, скажу, что эшелоны пущены со складов Хутченко, — указка обозначила место на карте.

— Значит, Хутченко…

— Склады Хутченко. Самого владельца ещё в декабре семнадцатого за саботаж расстреляли: отказался выдавать зерно. Правда, зерна к тому времени у него никакого не было, но это не повод не выполнять приказы ревкома. Я посылал туда человека — осторожного и мудрого. Тот к самим складам не ходил, а поспрашивал по соседству. Плохое, говорят, место. Малолетки там собираются, а чем живут — неизвестно. Иные и местные подаются к ним, но никто больше их не видел. Пошли да пропали. Нет, в округе шалят не больше обычного, скорее, меньше — банда Кароева исчезла напрочь, тож и с другими черными революционерами. Дома никто не трогает. Но вечером на улицу в одиночку ходить не моги, а понадобится — по трое-четверо. Какие-то эшелоны люди накануне видели, но интересоваться — не интересовались. Вот только с соседнего района Фомка-Череп со своими сорвиголовами аккурат этим утром решили посмотреть, нельзя ли чем поживиться. Слышна была стрельба — минуты две, не больше. И все. Назад Череп не вернулся. Ни он, никто из его чертовой дюжины.

— Наверное, на складе и сидит. Добыча хорошая, зачем уходить, — сказал Орехин.

— Не исключаю. Не совсем понятно тогда, зачем Черепу было отгонять от складов эшелоны.

— А зачем другим?

— Чтобы освободить подъезд. Завтра ожидается прибытие нового хлебного эшелона.

— Ну, спасибо вам, Максимилиан Леонардович.

— Не стоит благодарности. Серьезно, не стоит. Позвольте совет дать?

— Позволю.

— Вы туда сейчас не идите — ни с помощником, ни со всем МУСом. А затребуйте войсковой отряд, лучше бы роту. Если там десять тысяч пудов — как раз роте и поработать.

— А если нет десяти тысяч?

— Тогда и подавно.

— Позвольте от вас протелефонить.

— Будьте любезны.

Арехин снял трубку аппарата, но опять услышал только тишину. Крутил ручку, опять крутил и опять, но понимал — бесполезно.

— Не работает ваш аппарат, Максимилиан Леонардович.

— В здании есть другой.

Они прошли в кабинет рядом. Пес шел у ноги карлы, как приклеенный.

Второй аппарат молчал, как и первый.

Карла побледнел.

— Если у нас повреждена связь… — он не окончил фразу, задумался.

— Если это вас утешит, могу сказать, что и в МУСе то же самое.

— В некотором смысле это утешает. Значит, они не только здесь, а везде.

— Это радует?

— В известном смысле. Прутик сломать проще, нежели целый веник.

— Тем больше причин мне спешить, — попрощался Арехин. — Вы домой? Могу подвезти.

— Подвезите. Хоть и пять минут, а все ж…

Они довезли карлу до дома. Действительно, рядом. Арехин проводил Кляйнмихеля (не иначе, тоже барон) вместе с его собакой до двери, завел в квартиру, проверил, все ли в порядке в квартире (было видно, как пламя свечи освещает то одну, то другую комнату) и лишь затем вернулся в возок.

— Все в порядке? — спросил Орехин.

— Да. Ещё и брат его, спит только.

— «Зазеркалье»?

— Бери выше — шустовский коньяк.

Никаких коньяков, ни шустовских, ни прочих, Орехин не пил, но слышал, что это питье знатное, для немалых господ. Стало быть, рисовать вождей и вправду дело выгодное.

— На телеграф, — скомандовал Арехин кучеру.

Телеграф был тоже местом известным, и, не смотря на ночь, доехали быстро. У ворот их остановил часовой — трезвый, с примкнутым штыком, и по всему видно было — начеку парень.

Мандат Арехинский он рассмотрел внимательно, потом показал рукой — проходите.

А за углом ждало уже трое, но мандатов проверять не стали. Пропустили и все. Ага. Засада. Одного часового, поди, не забоятся, тот пропустит, скажет условное слово, а за углом их в маузеры — хоть пять человек, хоть десять завалят.

Но — обошлось.

Причина волнений была проста: странные неполадки.

— Что, совершенно не работают линии? — спросил Арехин какого-то спеца.

— Работают, но не все. Одна за другой отключаются. Мы послали дежурную бригаду на один важный объект — настолько важный, что оставлять его без связи никак нельзя. Не вернулись. Теперь ждем утра.

— Попробуйте соединить меня с Сигизмундом Викентьевичем.

Спец Сигизмунда Викентьевича, верно, знал, потому что переспрашивать не стал, а сам прошел в специальный зал с длинными рядами шкафов, но каких шкафов! Мечта электротехника. Сплошь соединения, клеммы, реле.

— Здесь у нас, помимо телеграфа, ещё и одна из крупнейших в столице телефонных станций, — объяснял Орехину на ходу спец. Он немного поколдовал у волшебного шкафа и дал трубку Арехину.

— Сигизмунд Викентьевич? Да, Арехин. Докладываю: зерно найдено. Все три эшелона. Но нужны чрезвычайные меры. Неполадки со связью? Не исключено, что это взаимосвязано. Нет, армии поднимать не нужно. Дайте мне полноценный взвод латышских стрелков. Китайских. Нет, других не нужно, только китайских. Да, понимаю, что несу полную ответственность. Да, на грузовике, лучше на двух. Нет, пулеметов не нужно. Жду.

9

Ждать пришлось сорок три минуты. Вот что значит — хлеб. На мятеж ждать пришлось бы дольше. Хотя… Мятеж порой вкуснее хлеба, особенно если кровавой подливки вдоволь.

Два грузовика встали перед телеграфом. Командир, Линь Сао, выбежал навстречу Арехину.

— Гражданин Арехин, рад снова видеть вас! — говорил китаец безо всякого акцента, чище иных русаков. Да что иных, большинства. Окончил Московский университет, потом начал учиться в Сорбонне, хотел стать большим историком, но в семнадцатом году вернулся в Россию. Зачем изучать то, что можно творить, сказал он Арехину при прошлой встрече.

— Во всяком случае и вы, и я до сих пор живы, что уже достижение, — ответил Арехин. Сам он радости особой не чувствовал, какая уж радость, ведь не в театре встречались, а на операции. А операция получилась кровавой.

А сегодня? Сколько Арехин не думал, лучших исполнителей, нежели китайцы, не находились. Значит, китайцы и будут.

— Сколько у вас бойцов?

— Двадцать восемь человек, я — двадцать девятый. У всех карабины, патронов по две дюжины. Пулеметы брать не приказали.

— Пулеметы не понадобятся. Сейчас мы поедем на склады, где, согласно сведениям, находится зерно трех хлебных эшелонов. Возможно, там же есть и бандиты — до четырнадцати человек максимум, реально же, думаю, меньше.

— Намного меньше? — спросил китаец.

— На очень много. Наша задача: стремительно проникнуть на территорию складов, при малейшем сопротивлении противника — уничтожать. Затем охранять зерно до прибытия транспорта. Ваш отряд в качестве поощрения сможет взять зерна столько, сколько сможет унести.

— Жаль, мы третий грузовик не взяли, — то ли пошутил, то ли всерьез сказал китаец.

Грузовики шли не быстрее лошадей. Потому что Арехин с тезкой на вороных ехали впереди, а за ними, в ста шагах — грузовики. Трошин ворчал, мол, они не гордые, могли бы и вслед моторам идти, но Арехин успокоил:

— Ты ж, Трошин, знаешь, китайцев Москва не любит. Вдруг дурная голова выскочит и вслед грузовику выпалит всю обойму. Хорошо ли нам быть между стрелком и целью? А в дело все пешие пойдем, лошадей и автомобили оставим за квартал.

Сделали все, как и намечали. У автомобилей с конями оставили кучера и шоферов — втроем они сила, вооруженная, и очень опасная.

Взвод колонной по четыре пошел вслед Арехину с тезкой и Линь Сао. На плечах — кавалерийские карабины. Мосинки для китайцев великоваты, а карабины — аккурат по ним.

Снег, как ему и положено, скрипел, ветер подвывал, тучи летели. Обыкновенная нат-пинкертоновская погода.

В домах — ни огонька. И керосин неукупен, и свечи. А главное — к чему светиться-то? Неровен час, и налетит какой светлячок. Какая с того польза? А вот вред случается. Тем более, Фомка-Череп давеча поблизости шатался.

Никем не потревоженные, они дошли до складов Хутченко. Склады эти были маленьким городком — обнесенные каменным забором, они век снабжали московские лавки, магазины и фабрики с заводами разным припасом. Держали и зерно — до революции. Потом зерна на все склады хватать не стало, чтобы сократить воровство выделили одни, Филипповские, назвали Ревхлебскладом и стали жить-поживать, пайки выдавать. Ну, не штучные, а подводами.

А склады Хутченко пограбили в вольные дни, потом подзабыли, а теперь взрослых людей пугают этими складами.

Ну, ну. Взвод взрослых вооруженных людей напугать не просто.

Китайцы шагали дисциплинированно — никто не разговаривал, не курил, из строя не выбивался. Ладно взвод, а если дивизия таких в Москву придет?

Они прошли вдоль ограды, остановились у ворот — дубовых, с кованными полосами для крепости и величия. И ведь не украли на дрова, а ведь, если полосы снять да распилить, иному домику на всю зиму тепло.

Ворота оказались открыты, вернее, не все ворота, а дверь в человеческий рост в этих воротах. Ну, понятно, ежели подвода, а лучше десять — открыть ворота, если человечек с бумажкой — дверь открыть. Вот она и была открыта. Точнее — взломана. И, судя по всему — совсем недавно. У Фомки-Черепа фамилия Череп, а Фомка — прозвище. Ну, ну.

Линь Сао поднял руку. Отряд остановился. Замер, даже дышать, кажется, перестали.

Арехин слышал многое. Не слышал только людей за воротами.

Тогда он, приготовив на всякий случай браунинг-специаль, шагнул в дверь.

За ним, с маузером в революционной руке — тезка Он.

— Заходим, — скомандовал Арехин остальным.

Китайцы быстренько перестроились и по одному втянулись внутрь.

Куда дальше?

Чутье выведет. Пресловутое классовое чутье, таинственное сыщицкое чутье и обыкновенное человеческое. Зерно в морозную ночь издалека слышно.

И не только зерно.

— Вы позволите зажечь факелы? — спросил Линь Сао.

— Это вы хорошо придумали, — согласился Арехин.

Припасливые китайцы достали палки, пропитанные смолистым составом (наверное, китайский секрет) — и через минуту почти тридцать факелов осветили округу. Горели они ровно, и, несмотря на порывистый ветер, не гасли. Знать, не такой он и порывистый, ветер-то.

Они вышли на железнодорожные пути. Точно, совсем недавно здесь стоял состав, вон ещё мазута накапало. А впереди был амбар, большой, просто громадный, не три — тридцать составов вместит и не поперхнется.

— Нам туда, — сказал Арехин.

Линь Сао воткнул свой факел в сугроб, что намело у стены. Правильно, чтобы не подстрелили. А сам тихонько-тихонько пошел к амбарным воротам.

Арехину было проще — у него не было факела, и потому он опередил Линь Сао на два шага. Тот не протестовал: лучше иметь плохой щит, чем не иметь никакого.

Здесь двери были зарыты, но не на замок, а просто силою трения. Запах зерна, запах крови, запах…

Линь Сао что-то скомандовал, и китайцы подошли поближе. Раз, два — навалились на ворота и на три-четыре их раскрыли. Начали раскрывать, потому что ворота тяжелые, инерция торопиться не дает.

Наконец, они раскрылись достаточно широко, чтобы четыре китайца в ряд шагнули внутрь. Вторая четверка была без факелов, зато с карабинами наготове, готовые выстрелить и убить — где ж здесь промахиваться-то.

И действительно…

Зерно было здесь. Много зерна. Горы. Все три эшелона без малого.

Но эти горы были усеяны крысами. Они оглянулись на вошедших — все, разом, и миллионы алых огоньков вспыхнули во тьме.

В следующую секунду крысы бросились на людей.

Арехин слышал, как взвизгнул тезка Он, начал стрелять из маузера, а потом и бомбу бросил — к счастью, забыл выдернуть чеку. Сам Арехин работал ногами, досадуя, что не взял более подходящего оружия. Но Линь Сао вежливо оттеснил МУСовцев:

— Орлы мух не клюют.

В распахнутые уже полностью ворота вошли все китайцы, стали в шахматном порядке, выстрелили по разу — чтобы разрядить карабины, а потом прикладами начали уничтожать крыс. Четверо светили, двадцать убивали. От одного удара погибало два-три крысы — так плотно они бежали. От десяти — двадцать пять. Каждый китаец делал сорок ударов в минуту, значит, за минуту погибала тысяча крыс. За десять минут — десять тысяч. Хай, хой, хай, хой — задавал ритм Линь Сао.

Порой крысе удавалось вскочить на штанину, даже на грудь, но тут на помощь приходил китаец с факелом: свободной рукой он просто хватал крысу поперек тела и давил — быстро, очень быстро.

Через четверть часа ритм снизился — не китайцы устали, а крыс стало меньше. Ещё через полчаса стало ясно, что победа за людьми, победа полная и окончательная — в данном сражении.

10

— Крысы — странные существа. Вы знаете, девять европейцев из десяти крыс боятся. Кошек, гораздо более опасных существ, не боятся, а крыс боятся.

— Крысы, если их много, любую кошку сожрут, — ответил Орехин.

— Но человек боится даже одну крысу, разве нет? Особенно женщина.

— Ну, бабы…

— Александр, вы же революционер! Женщина — полноправный человек, не хуже мужчины. И убить крысу что мужчине, что женщине — самое пустяково дело. Хлоп кулаком, и нет ее, только бить нужно решительно, не сдерживаясь. Да и десять крыс — не велика опасность для человека. И даже сто. Сколько кроликов загрызут тигра?

— Ну, мы-то не тигры.

— Но и крысы даже не кролики. Легенды про пятифунтовых крыс так и остаются легендами. Полфунта, максимум — фунт, но это уже крысиный король. Большие? Хвост у них большой, а сами — на одну ладонь посадишь, другой прихлопнешь. Это если не бояться, конечно.

— Да я и не боялся.

— Вы. Александр, были безрассудны. Зачем бросились вперед, зачем стали не только руками рвать, но и зубами?

— Если честно, струхнул я сначала. А потом разозлился. Вон, думаю, китайцы, давят их, как клопов. А я чем хуже?

— Вот и пейте теперь неделю порошки, чтобы заразу какую не подхватить.

— И все же, Александр Александрович, отчего же их боятся, крыс?

— Загадка. Я думаю, это они внушением нагоняют страх.

— Внушением?

— Именно. Что мы знаем о способностях животных? Новобранцев сколько обучать нужно, чтобы строевые приемы выучили? А птицы — мозга чуть, а как слаженно стая каких-нибудь грачей в воздухе эволюции выделывает. Или рыбы, уклейки, мозгов совсем капля, а в воде строй держат лучше семеновцев. Вот и крысы… На одной волне у них с человеком мозг. Даже лучше. Они нам могут внушать, а мы им нет. Чем больше крыс, тем сильнее внушение. Могут внушить, что перед тобой командир, большой вождь, да кто угодно. Сунут газету, и скажут, что это мандат мандатов.

— Но погодите. Александр Александрович, кто-то ведь должен сунуть эту бумагу. Не крыса же?

— Не знаю. Какого-нибудь человека подчинят себе, и заставляют представлять, кого понадобится. Вот хоть Ешкина. А других заставляют в это верить. Так они и похитили три эшелона.

— Зачем?

— Зерно им, как сказал Максимилиан Леонардович, для себя нужно. Каждая крыса рожает пятнадцать крысят, если корма вволю, то и больше. А те зреют на сытных кормах быстро и тоже начинают плодиться.

— Точно! Я в журнале читал, что пара мух может слона за три дня съесть — в Африке, понятно.

— Вот-вот. Мы не в Африке, и слоны у нас в диковинку, а вот зерно…

— А что будет с зерном?

— Что обычно. Перемелется — мука будет.

— Но крысы… Они, получается, умные?

— А люди? — спросил Арехин.

И тезка Он начал думать.