Впервые опубликовано в книге «Там, за холмами», 15 октября 1941 года

Наш армянский друг, Владимир Адзигян из Южного Бруклина, среди недостатков нашего литературного стиля назвал некоторую холодность и экономность манеры, которая, хотя и способствует точности и сдержанности, но, скорее всего, слишком сильно смещена в сторону недосказанности. Этот критик считает – и, как нам кажется, совершенно справедливо – что наши произведения только выиграют, если в них будет больше экспансивности, импульсивной теплоты, даже немного преувеличения. «Ведь, – говорит он, – преувеличение само по себе является формой энтузиазма, а энтузиазм, на мой взгляд, – это то качество, которого не хватает вашей работе, как и почти всем американским произведениям». Далее этот культурный джентльмен говорит, что здесь, в Америке, мы так и не преодолели репрессивного влияния наших пуританских предков и, по его мнению, никогда не сможем полностью реализовать себя, пока не сделаем этого.

Признавая правоту наблюдений нашего друга и с сожалением признавая, что наш собственный стиль страдает от пуританской скупости, почти фригидной сдержанности, мы, тем не менее, считаем возможным сделать несколько мягких, хотя и извинительных, оговорок к общему тону его замечаний. Во-первых, если наш стиль и страдает пуританской холодностью, то только потому, что мы сами страдаем от того же недостатка. И как бы мы ни сожалели об этом, как бы ни хотели прорваться сквозь барьеры сдержанности к теплому и свободному общению с Вселенной, лучше, наверное, отражать цвет своей души – пусть даже холодный и жесткий, – чем напускать на себя ложную, неоправданную непосредственность, которой у нас нет. Более того, даже если бы мы могли преодолеть сдержанность нашей натуры и прорваться к более импульсивной спонтанности, мы бы не решались сделать это, ведь у нас так много друзей и читателей, чье чувство приличия и личная скромность были бы оскорблены, если бы мы это сделали.

Главными среди этих людей являются наши ирландские друзья, число которых исчисляется сотнями. Наше восхищение и привязанность к ирландцам, полагаем, хорошо известны. Помимо традиционной привязанности к расе, в которой воспитывается каждый американский мальчик и которая так же естественна для него, как больной палец на ноге, мы неоднократно имели честь в своих письменных работах выразить, как нам казалось, трезво и умеренно, насколько это вообще возможно, и, конечно, слишком трезво и умеренно, чтобы удовлетворить вкусы господина Адзигяна, то, что казалось нам блестящими и отличительными качествами этой расы, ее большим и долговременным вкладом в жизнь нашей нации.

Мы не раз отмечали их безупречную честность, преданность государственному служению, блестящее мастерство в политике и управлении, благодаря чему они имеют репутацию бескорыстных и неподкупных управленцев, равных которым, как нам кажется, нет ни у одного народа в мире. Где еще в мире можно найти народ, который с такой радостью и безропотностью берет на себя обременительное и неблагодарное бремя управления государством и чья преданность принципам законности и порядка, трезвости, разумного примирения, бескорыстного посвящения себя общему благу столь же высока, верна и незапятнанна в своем идеализме, как у ирландцев? Где еще, среди всех народов, составляющих огромный полиглот американской жизни, можно найти другой народ, чей патриотизм не только на сто процентов американский, но и постоянно держится на среднем уровне в сто тридцать семь процентов?

Мы считали не только долгом, но и приятной привилегией неоднократно ссылаться на эти общеизвестные факты, и если в конце концов мы от этого отказались, то во многом благодаря спокойным протестам наших ирландских друзей.

Ибо, говорили они, единственная награда, которую они когда-либо желали или надеялись получить, – это осознание скромно выполненного и достойно завершенного общественного долга. Добродетель сама по себе была великой наградой. Среди других народов, правда, были отвратительные демагоги, которые постоянно произносили публичные речи от своего имени и гордо хлопали себя по груди; были даже такие презренные персонажи, которые рассматривали политику как средство свить себе гнездо за счет общих средств. Для себя же они просили лишь радостной привилегии служить своему государству или городу как можно лучше, отдавая своей стране последнюю меру своей преданности. Это было достаточной наградой, а осознание того, что человек отдал все силы для своей страны, должно быть достаточным для любого человека. Конечно, мысль о публичном признании столь благородной и идеалистической службы была одиозной, и не будем ли мы, говоря об этом дальше, оскорблять их самые глубокие и святые чувства?

Поскольку этот вопрос был представлен нам в таком виде многими нашими ирландскими друзьями, мы с неохотой согласились воздержаться от дальнейшего публичного проявления своего энтузиазма, чтобы не навлечь на себя упреки народа, который, как известно, относится к самым застенчивым и скромным расам в мире. Однако в вопросах литературного суждения мы надеемся, что нам будет позволено более полное и свободное выражение наших эмоций, поскольку любая раса, независимо от ее врожденной скромности и посвящения себя общественному доверию, может по праву гордиться своими художественными достижениями и по праву хвастаться всеми своими гениальными людьми.

Мы считаем общепризнанным, что Ирландия всегда изобиловала гениями. Старый Эрин на протяжении веков был переполнен ими – в действительности их было так много, что пришлось создать своего рода эмиграционную службу для вывоза ирландских гениев в другие страны, которые, хотя и являются более многочисленными, но испытывают прискорбный недостаток в гениях.

Ведущим заказчиком импорта ирландских гениев стала наша родная страна. На самом деле, мы не считаем преувеличением сказать, что в вопросах гениальности ирландская марка занимает у нас первое место. Здесь, в Америке, мы предпочтем иметь одного хорошего, добросовестного ирландского гения, чем полдюжины польских, шведских, чехословацких или венгерских образцов, какой бы репутацией они ни обладали.

Правда, приезжие англичане по-прежнему пользуются большим спросом и процветают в клубах культуры и женских форумах Кукурузного пояса. Практически любой девятиклассный писака из Великобритании по-прежнему может приехать сюда и оскорбить страну самыми изящными и неразборчивыми насмешками из всего своего Оксфордского лексикона, а также получить от своей обожаемой публики такие цены, о которых не может мечтать ни один американец. Да, для английского гения еще есть хороший рынок, но среди высокого тона, так сказать, истинных искушенных в культуре, на первом месте стоят ирландские барды и сказочники. Плохой английский писатель все еще может выгодно провести шесть-восемь месяцев, проедая и пропивая свой путь через пампасы от Портленда (штат Мэн) до Такомы (штат Вашингтон) за счет этого великого, доброжелательного и любящего культуру народа. Но для этого нужно много путешествовать, а английский гений не всегда может выбрать место, ему приходится время от времени готовиться к неудобным ситуациям, связанным с ночевками на одну ночь, плохим жильем и скудной едой.

Ирландский гений не сталкивается ни с одной из этих неудобных возможностей. Он может выбирать себе место и делать все, что ему заблагорассудится. Он может оставаться в Нью-Йорке, в благоухающих салонах плутократии, любящей искусство, и всегда иметь все самое лучшее без особых затрат, если только он проявляет минимальную осторожность и имеет достаточно здравого смысла, чтобы понять, с какой стороны находится его пирог. Англичанину, может быть, и придется потерпеть случайную выпивку или пожить у второй по качеству семьи в Хамтрамке, штат Мичиган, но приезжему ирландцу – никогда! Приезжий англичанин может иметь хотя бы остатки репутации – заручиться поддержкой Хью Уолпола или иметь в кармане рекомендательное письмо от Дж. Б. Пристли, – но приезжему ирландцу ничего не нужно. Естественно, предпочтительнее, чтобы о нем уже кто-то слышал, но это ни в коем случае не обязательно. Главное, чтобы он был заезжим ирландским писателем, и, конечно, все заезжие ирландские писатели – гении, и не просто гении, а самые что ни на есть экстра-специальные, первоклассные из существующих гениев весом в восемнадцать каратов.

После этого не нужно никаких представлений, он может просто называть себя Шоном Маллиганом, Шеймусом О'Тулом или каким-нибудь другим причудливым апеллированием подобного рода, и все будет в порядке. Ему достаточно сойти с корабля и объявить журналистам, что он автор непереведенного и непереводимого эпоса, написанного на чистом гэльском языке (английскую речь он, конечно, не приемлет, разве что для того, чтобы обналичить чек; в противном случае он отвращается от расы, которая тысячу лет жестоко, кроваво и проклято угнетала Старый Эрин, и т.д. и т.п.), и с этого момента его путь будет гладок, его ложе – в розах.

Если, кроме того, он будет спускаться по трапу, бормоча в усы что-то о «зеленом лепреконе, которого, как говорят, один старик на западе видел на холме за своим домом, год за годом, ей-богу», или еще какую-нибудь эльфийскую болтовню такого рода, если же бородатые взрослые представители его расы пытаются убедить себя и окружающих в том, что на самом деле они всего лишь маленькие мальчики, то все это будет с жадностью воспринято, обойдено салонами и воспринято как совершенный шедевр причуды, слишком ирландский, причудливый и восхитительный для слов. Многие заезжие ирландские барды создали себе репутацию, добились известности, объелись и напились до беспамятства.

Конечно, может быть совершенно верно, что пока все это происходит – пока ирландский гений бормочет себе под нос о феях и лепреконах, и его баюкают в шелковых объятиях обожаемой плутократии в награду за его причудливые капризы – какой-нибудь бедный, захудалый ублюдок, родной сын, какой-нибудь очкастый юнец из Небраски, Техаса, Теннесси или Миннесоты, может быть, гложет свое сердце в притоне Гринвич-Виллидж, открывает консервированные бобы в полночь и воплощает свое видение жизни здесь, в Америке, со всей страстью, яростью, ужасом, страданием, нищетой, жестокостью и пренебрежением, которые только может знать молодой человек в этой изобильной стране. Может быть, и правда, скажем мы, что пока заезжие Шоны и Симусы щебечут на Парк-авеню о своих лепреконах перед обожаемой публикой шелковых шлюх, какой-нибудь дикоглазый туземный юноша колотит кровавыми костяшками по стене своей квартиры, размышляя, где, когда и как, во имя всего святого, в кишащем восьмимиллионном городе он сможет найти женщину или хотя бы на мгновение утолить свой голод с помощью купленной и горькой краткости шлюхи.

И все же, пока прекрасные ножки медленно скрещиваются и скользят по шелковистым бедрам, пока благоухающие животы вздымаются в унисон с эльфийскими ласками Шона, в ночи, в одиноких суровых часах темноты, может гореть мальчик и давать язык молчанию, которое сформирует новый язык еще долго после того, как не станет шелковистых бедер, Шона и Шеймуса.

Но не беспокойтесь, читатель. Когда мальчик преодолеет муки молчания и обретет громкую славу, когда его измученная и растревоженная душа пробьет себе дорогу к берегу, когда он своими собственными усилиями, без посторонней помощи, окажется на суше, можете не сомневаться, что его сразу же обременят помощью, в которой он больше не нуждается. Тогда прекрасные ноги, шелковистые бедра и благоухающие животы, как и сейчас для Шона, будут любовно вздыматься для него, и все маленькие шлюхи, богатства и моды будут претендовать на почетное ложе, которое нищета убрала, а слава наполнила. Юноша, которого когда-то оставили гнить и голодать, теперь будет обласкан теми самыми обезьянами моды, которые раньше его игнорировали, а теперь стремятся сделать его своей обезьяной. И предательство их обожания будет более отвратительным, чем предательство их пренебрежения, ибо в лексиконе Славы записано, что тот, кто позволяет моде поносить себя, будет поносим временем.

Возможно, читатель уловит в этих серьезных строках оттенок горечи. Возможно, он будет потрясен, осознав, что среди людей нынешнего времени, в этой просвещенной и любящей искусство стране, существует некоторое пренебрежение к молодому отечественному художнику. Не исключено, что читатель увидит здесь, в этой правдивой картине отечественных обычаев, оттенок несправедливости, модного снобизма, вкусового чванства. Но есть авторитеты в этих вопросах, которые быстро сообщат читателю, что если он думает что-то подобное, то сильно ошибается.

Необходимо обратить внимание на то, что Джордж Уэббер, обучаясь в колледже, называл «Более глубокими и значимыми аспектами ситуации». В этом свете вещи, которые могли показаться немного сложными и загадочными, становятся удивительно ясными. В другом месте я достаточно подробно рассказал историю жизни Джорджа Уэббера и показал, что обычный прием нашего молодого отечественного художника в годы его ученичества – это хороший, быстрый пинок по зубам, за которым следует хороший, быстрый пинок по штанам, который вышвыривает его из дверей на мостовую. Причина, по которой это происходит с бедным молодым сыном, в то время как Шон и Шеймус едят, пьют и распутничают от души, заключается не в том, что кто-то хочет быть жестоким или равнодушным, а в том, что великие мужчины и прекрасные женщины культурных классов давно поняли, что лучшее, что может случиться с бедным молодым человеком, обладающим талантом, – это получить несколько хороших ударов в лицо. Они знают, что к зрелости можно прийти только через испытания, и поэтому выставляют его за дверь, чтобы помочь ему в этом.

Таким образом, ему не дают размякнуть. Люди, живущие в роскоши, на обеспеченные доходы, имеют очень суровые и спартанские представления о мягкости. Конечно, все готовы сочувствовать ранним трудностям молодого человека после того, как он их пережил, но, очевидно, сочувствия не может быть до тех пор, пока он их не пережил.

Любой просвещенный миллионер может объяснить «более глубокие и значимые аспекты ситуации». Это действительно часть того, что мы называем «американской мечтой». Это часть нашего идеала сурового индивидуализма. Чем чаще человек получает по зубам, тем более грубым он становится. Это наш метод ведения дел, настолько простое и прямое выражение нашей жизни, что мы даже придумали ему название. Мы с гордостью говорим о нем как об «американском пути».