Легенда, чей первоисточник неизвестен, гласит, что Уинстон Черчилль, выступая однажды перед французской аудиторией и рассказывая об уроках, извлеченных им из прошлого, непреднамеренно вызвал взрыв хохота, произнеся: Quand je regarde mon derrière, je vois qu'il est divisе́ en deux parties е́gales[217]. Большинство англоговорящих достаточно понимают по-французски, чтобы уловить юмор ситуации. Но увы, в своем знании языков мы ушли не сильно дальше Черчилля. Какие бы языки мы ни изучали в школе – в моем случае это были французский и немецкий (а также, в рамках классического образования, латынь и древнегреческий, что, вероятно, повлияло и на методы, которыми мне преподавали современные языки[218]), – нам еще, пожалуй, удается немного читать на них, но наши разговорные навыки должны заставлять нас краснеть от стыда.
Когда я посещаю университеты в Скандинавии или в Нидерландах, там считается всеобщей нормой говорить по-английски совершенно свободно – а на самом деле сильно лучше большинства тех, для кого английский родной. То же можно сказать и почти о каждом, кто встречается мне там за пределами университета, будь то лавочники, официанты, таксисты, бармены или случайные прохожие, у которых я спрашиваю дорогу. Вы можете себе представить, чтобы турист в Англии обратился к лондонскому «водиле» по-французски или по-немецки? Да пусть хоть к члену Королевского общества – результат будет не сильно лучше.
Традиционное объяснение – в котором, вероятно, есть доля истины – звучит так. Именно потому, что английский столь широко распространен, у нас нет потребности изучать какой-либо другой язык. Биологи вроде меня склонны с подозрением относиться к «потребности» в качестве объяснения чего бы то ни было. Давным-давно опровергнутая альтернатива дарвинизму – ламаркизм – считает «потребность» движущей силой эволюции: предкам жирафов нужно было дотянуться до высокой листвы, и шеи благодаря их энергичным стараниям каким-то образом сделались длиннее. Однако, чтобы обратить «потребность» в действие, в рассуждениях должен быть еще один шаг. Предок жирафов изо всех сил тянул свою шею вверх, отчего кости и мышцы удлинялись и… ну, ты знаешь продолжение, милый мой мальчик[219]. Подлинный дарвиновский механизм, разумеется, таков: те особи жирафов, которые умели успешно удовлетворять свою потребность в листве, выживали и передавали следующим поколениям свою склонность к подобному умению.
Можно представить себе, как студент понимает свою потребность в английском языке для карьерных целей, и это становится причиной его усиленных стараний на занятиях. Наверняка бывает и так, что мы, для кого английский родной, приходим к осознанному решению не утруждать себя другими языками. Будучи молодым ученым, я брал уроки, чтобы подтянуть свой немецкий для участия в международных конференциях, и как-то услышал от коллеги: «О нет, не надо так делать – это же только поощрять их!» Но я сомневаюсь, что большинство из нас настолько циничны.
Думаю, имеет смысл рассмотреть всерьез следующее альтернативное объяснение – хотя бы только затем, что оно, в отличие от гипотезы про «потребность», предлагает возможность как-то исправить сложившееся положение дел. И снова мы отталкиваемся от той предпосылки, что в настоящий момент на английском говорят существенно больше, чем на любом другом из европейских языков. Однако затем наша мысль принимает иное направление. Мир подвергается непрестанной бомбардировке англоязычными (особенно американскими) фильмами, песнями, телепередачами и сериалами. Все европейцы находятся под ежедневным воздействием английского и усваивают его примерно тем же способом, каким дети обучаются родному языку. Младенцы не пытаются удовлетворить осознанную «потребность» в общении. Они без усилий схватывают свою родную речь, потому что она звучит вокруг. Даже взрослые могут что-то выучить таким образом, хотя наша детская способность усваивать язык и частично утрачивается с возрастом[220]. Мы же, англоговорящие, в большинстве своем лишены контакта с каким-либо языком, кроме родного. Даже в зарубежных поездках нам непросто совершенствовать свое владение языками, ведь столь многие из тех, кого мы встречаем, норовят поговорить по-английски.
И эта «теория погружения», в отличие от «теории потребности», подсказывает средство избавления от нашего одноязычного позора. Мы можем изменить практику, принятую на наших телеканалах. Каждый вечер по британскому телевидению показывают в новостях какого-нибудь зарубежного политика, футбольного тренера, пресс-секретаря полиции, теннисиста или случайного человека с улицы. Нам позволяют услышать несколько секунд французской или, скажем, немецкой речи, но затем оригинальный звук приглушают и накладывают поверх него голос переводчика (формально говоря, это не озвучка, а «одноголосный закадровый перевод»). Мне даже приходилось видеть, как такое делают с речами выдающихся ораторов и государственных деятелей – например, генерала де Голля. Это прискорбно по причинам, далеко выходящим за рамки основной темы моей статьи. Когда дело касается исторического лица, мы хотим слышать его собственный голос: модуляции, логические ударения, многозначительные паузы, тщательно продуманные переходы от сильных эмоций к спокойной уверенности. Не обязательно понимать слова, чтобы уловить подобные вещи. Мы не хотим слушать переводчика, бесстрастно произносящего текст, не хотим даже и такого, кто старался бы переводить с выражением. Возможно, Лоуренс Оливье или Ричард Бёртон превзошли бы генерала де Голля в ораторском искусстве, но мы-то хотим послушать именно этого государственного мужа. Всерьез он говорит или же просто заигрывает с галеркой? Как публика реагирует на его речь? Насколько хорошо ему удается подстраиваться под ее реакцию? Но оставим все это в стороне и вернемся к тому, с чего я начал: даже если говорящий – вовсе не де Голль, а рядовой гражданин, к которому обратились с вопросом на улице, нам хотелось бы иметь возможность изучать французский, немецкий, испанский или какой угодно другой язык примерно так же, как множество жителей континентальной Европы усваивают английский из телевизионных новостей.
Между прочим, силу «эффекта погружения» можно оценить по тому, как американские выражения перенимаются и распространяются среди британцев. А свойственная британской и американской молодежи манера говорить с восходящими интонациями – когда утверждения звучат как вопросы – объясняется, вероятно, популярностью австралийских мыльных опер. Я убежден, что тот же самый процесс, только происходящий в более глобальном масштабе – на уровне языка как такового, ответственен за хорошее владение английским, характерное для многих европейских наций.
Если же говорить о кинематографе, то все страны делятся на те, где дублируют, и те, где пользуются субтитрами. В Германии, Испании и Италии развита культура дубляжа. Высказывалось предположение, будто это связано с тем, что переход от немого кино к звуковому происходил там во время диктаторских режимов с их напыщенным стремлением поддерживать государственный язык. Скандинавы и голландцы, напротив, используют субтитры. Мне говорили, что немецкие зрители способны узнавать голос, скажем, «немецкого Шона Коннери» так же легко, как мы распознаем своеобразный тембр голоса самого Коннери. Такая подлинная озвучка – процесс дорогостоящий и требующий высокого мастерства, в том числе тщательного соответствия движениям губ[221].
Когда речь идет о художественных фильмах, можно найти заслуживающие уважения аргументы в пользу дубляжа, хотя я всегда предпочитаю субтитры. Но, как бы то ни было, я говорю не о дорогостоящем дубляже кинофильмов и телеспектаклей, когда речь синхронизируется с губами актеров, а о новостных выпусках-однодневках, где выбор стоит между двумя дешевыми стратегиями: либо субтитры, либо приглушение оригинального звука и закадровый перевод. По-моему, никаких достойных доводов в защиту закадрового перевода не существует. Субтитры просто-напросто всегда лучше.
Нелепо сомневаться в том, что времени для подготовки субтитров в программах новостей будет достаточно. Почти все репортажи, которые мы видим, показываются не в прямом эфире, а в записи, так что времени на написание текста субтитров хватит с лихвой. Даже в случае прямых репортажей и даже если забыть о (все еще несовершенном) компьютерном переводе, скорость подготовки субтитров – не проблема. Единственный более или менее серьезный аргумент, какой мне доводилось слышать в пользу озвучки: слепые люди не могут читать субтитров. Ну а глухие люди не могут слышать переводчика, и в любом случае современные технологии предлагают сносные решения как для тех, так и для других. Сильно подозреваю, что если вы попросите кого-нибудь из телевизионной администрации объяснить существующую переводческую политику, то не услышите в ответ ничего более вразумительного, чем: «Мы всегда так делали, и мысль использовать субтитры просто никогда не приходила нам в голову»[222].
Есть и те, кто, по их словам, «предпочитает» закадровый перевод субтитрам. Полагаю, что мой абзац про генерала де Голля свидетельствует о противоположных личных предпочтениях. Но вкусы меняются и, как бы то ни было, нередко распределяются практически поровну. Я же хочу отстоять ту точку зрения, что переменчивые личные предпочтения не должны перевешивать несомненных образовательных преимуществ, которые имеются только на одной чаше весов из двух. У меня есть серьезные подозрения, что переход к постоянному использованию субтитров улучшит наши языковые навыки и в какой-то мере избавит нас от нашего национального позора.
Через несколько месяцев после публикации этой заметки я написал еще одну статью для журнала Prospect, где опять говорил о том, что стараюсь улучшить свой немецкий. Причиной я указал – отчасти в шутку, но не совсем – то, что мне «стыдно быть англичанином»: главным образом из-за той ксенофобии, что привела к голосованию за Брексит, но еще в связи со слабыми способностями моей нации к иностранным языкам.