Пробираясь по темным закоулкам дома, Миллз с каждым новым звуком выстрела чувствовал себя все более собранным.

Любая способная его замедлить боль была загнана глубоко внутрь – он напрочь игнорировал все намеки собственного организма на то, что смерть уже предрешена. Хромавшая всего секунду назад позади него Сэм теперь вырвалась вперед, нервно припустив по коридорам и тыкая зажатым в руках пистолетом в каждый темный угол, закуток и открытую комнату. Снаружи дома тем временем творился самый настоящий хаос.

Рев сирен и крики, треск валимых деревьев.

Рык бензопилы.

Медленно продвигаясь по темному дому, Миллз понял, что ему следовало написать на стене своей гостиной еще одно имя. Очередной странный преступник, чей арест со временем привел его в психиатрическую лечебницу Освальд. Десять лет назад Миллз задержал Курта Бэсси, медбрата, который внезапно бросил работу ради того, чтобы стать лесорубом. Однако деньги он на этом зарабатывать не собирался, просто нагло пилил все подряд. Купив бензопилу, Бэсси принялся валить деревья на чужих участках. Поскольку его действия все же доставляли обществу кое-какие неудобства, Миллз в итоге его арестовал, после чего Курт всю дорогу до полицейского участка бормотал себе под нос слова «Фи-фи-фо-фум». В ответ на вопрос о том, зачем он рубил деревья, Бэсси заявил: потому что он дровосек. Теперь же, идя за Сэм по очередному темному коридору, по бокам которого тянулись книжные полки, Миллз понял: в виду тогда имелся не просто дровосек, а вполне конкретный Дровосек. Выражение «Фи-фи-фо-фум» было взято из сказки «Джек и бобовый стебель», однако Бэсси, как справедливо указал ему тогда Миллз, ведь не был великаном. Отпущенного после задержания Курта впоследствии арестовывали еще дважды, пока он наконец не оказался в лечебнице Освальд, где стал пациентом ныне покойного Роберта Букмена и откуда, по всей видимости, сбежал несколько часов назад вместе с остальными кошмарами.

Сэм попыталась по рации связаться с находившимися снаружи полицейскими, но ей никто не ответил.

Скрипичная музыка играла все громче по мере того, как они подходили к кухне.

Они пошли на звук.

Миллз вздрогнул от еще одного выстрела, который прозвучал где-то совсем рядом. В воцарившейся следом в коридорах тишине он услышал чей-то стон, однако потом стих и он. Надо было все это предвидеть. И он, по правде говоря, предвидел, ведь именно этим ловцы снов и занимаются.

Они чувствуют кошмары еще до того, как те придут.

Волоски на руках Миллза встали дыбом.

Вонь Рояла Блейкли ударила ему в нос прежде, чем в кухне раздалось шарканье ботинок крупного мужчины – он вышел из темноты открытого шкафа, который они с Блу не заметили. Миллз даже успел разглядеть приближающееся лезвие топора и ощутить исходящий от него запах крови предыдущих жертв Пугала, когда оно промелькнуло вниз по широкой дуге и рассекло плоть и кости его правого плеча, так и не дав ему выстрелить. А еще он увидел блеск в темных глазах, с трудом различимых в прорезях маски из мешковины, пришитой к лицу так поспешно, что она свободно болталась на подбородке невнятным комком окровавленных ниток и кожи.

Упал Миллз не сразу. Лезвие вошло в тело так глубоко, что какое-то время удерживало его в вертикальном, подвешенном положении, пока Блейкли не ударил его своим огромным ботинком в грудь, чтобы вытащить топор. Миллз не мог сказать точно, сколько выстрелов в Рояла Блейкли он услышал после этого, но их в любом случае хватило, чтобы Пугало уронил тяжелый топор. Их хватило, чтобы он рухнул, как одно из подпиленных на улице Куртом Бэсси деревьев. Хватило, чтобы Сэм бросила на пол один разряженный пистолет и выхватила из-под блузки другой, потому что никак не могла перестать стрелять, несмотря на застилавшие ее глаза слезы. А когда пули закончились и в нем, она достала оружие, которое носила на лодыжке, и разрядила в Блейкли и его тоже.

– Хватит, Сэм… – Взгляд Миллза размылся из-за выступивших на глаза слез. – Он мертв.

Мертв уже раз двадцать.

Сэм бросилась к нему, сжала его руку и стала просить держаться, но не так-то это просто, когда тебя фактически разрубили надвое.

– Он достал меня, Сэм.

Она сорвала с себя пиджак и принялась рвать его на части. Сняла с Миллза подтяжки, чтобы наложить жгут, но все это казалось ему совершенно бесполезным.

– Сэм, хватит.

Она упрямо продолжала что-то делать в темноте.

– Моя нить…

– Да заткнись ты уже со своими нитями и тремя гребаными мойрами, пап.

Он улыбнулся и закашлялся кровью.

– Она красивая.

– Ты о ком, пап? Не отключайся. Кто красивая?

– Атропос, – выдохнул он. А потом закрыл глаза. – Прям как ты. И твоя мама.

Сэм всхлипнула, продолжая обматывать его плечо. Она уже не понимала, что делает, и с каждой секундой бесилась все больше. Миллзу было больно видеть ее такой, и он потянулся, чтобы придержать ее руку.

– Хватит, Сэм. Отпусти меня.

Она остановилась. Положила ладонь ему на голову, и он почувствовал, как дочь гладит его редкие волосы. Изо рта с кашлем снова выплеснулась кровь.

– Пап… Расскажи мне о них…

– Клото, – прошептал он. – Она прядет нить. Нить жизни.

Сэм издала странный всхлип – то ли хлюпнула носом, то ли рассмеялась.

– Да уж, прекрасную жизнь она спряла.

– А Лахесис ее отмеряет. Уже отмерила, Блу. Малышка Блу. – Он открыл глаза. – Вот и она.

Миллз почувствовал, что его держат за руки, причем с одной стороны хватка была намного слабее, чем с другой.

– Вот ты где…

Его грудь приподнялась, он испустил последний вздох, а потом затих.