Отцу Фрэнку понадобилось некоторое время, чтобы осознать произнесенное детективами имя Эдварда Крича, но как только до него дошло, колени священника подогнулись.

Вернувшаяся в этот момент в вестибюль больницы после звонка шефу Гивенсу Сэм успела подхватить его под локоть.

– С вами все нормально, святой отец?

– Он в Освальде, – ответил тот. – Эдвард Крич сейчас в психиатрической лечебнице.

Миллз поправил наплечную кобуру.

– Этого не может быть.

– Есть подтверждение, – сказала Сэм. – Я только что звонила доктору Трэвису Ноулзу. Крич – его пациент уже почти четыре года.

– А что с ним было раньше?

– Это нам еще предстоит выяснить. – Она направилась через парковку к своему автомобилю. – Мы не исключаем, что он тот, кто нам нужен, но если это так…

– Тогда кто похитил Блэр Атчинсон?

Миллз в напряжении замер на пассажирском сиденье, наблюдая, как Блу ведет машину. Та, хотя и бросала время от времени короткие взгляды в зеркало заднего вида на сидевшего позади отца Фрэнка, в основном не сводила глаз с длинной прямой дороги, ведущей к психиатрической лечебнице Освальд.

– Раньше мне не доводилось возить в одной машине отца и святого отца. – Сказанного хватило, чтобы разрядить обстановку. Блу снова посмотрела в зеркало заднего вида. – Откуда вы знаете Эдварда Крича, святой отец?

– Лично мы с ним не встречались. Но я дважды разговаривал с его матерью. О нем. В первый раз она подошла ко мне в церкви и рассказала, что боится, что ее Эдвард сошел с ума. Как-то утром он испугал ее, спустившись к завтраку. Сел за стол, и она увидела, что сын начисто сбрил все волосы. Даже брови. В первую секунду она даже приняла его за проникшего в дом грабителя. Потом обратилась к нему по имени, а он ответил, что Эдварда здесь нет.

– Это он. – Миллз с трудом боролся с так и норовящими отяжелеть веками и вялостью, вызванной тем, что его разбудили раньше, чем действие снотворного закончилось.

Миллз не сводил глаз с приближавшегося леса, который со всех сторон окружал Блэквуд. Лечебница Освальд располагалась у подножия холма, откуда открывался вид на глубокое ущелье, известное как Блэквудская лощина.

– И что было дальше, святой отец? С матерью Крича и ее странным сынком?

– Я предложил привести его ко мне. Но она этого так и не сделала. Связалась со мной лишь годы спустя, по телефону, и попросила приехать к ней домой.

– Сколько лет прошло с ее первого прихода? – спросил Миллз, держа в голове момент, когда начались похищения детей.

– Восемь, если я ничего не путаю.

– Это он. Черт возьми, это точно он, Сэм. Давай-ка, поддай газу.

– Он никуда не денется.

– А вы продолжайте, святой отец. Что произошло, когда вы приехали к ним домой?

– Она проводила меня на чердак. Ее сын постоянно жил там. Играл там на скрипке. Он был вундеркиндом, но вел затворнический образ жизни. Хотя она предполагала, что Эдвард тайком уходит из дома по ночам.

– Надолго?

– Этого она не знала. – Отец Фрэнк ослабил колоратку и расстегнул воротник своего священнического облачения. Затем выудил из-под рубашки цепочку с крестиком и поцеловал его. – Боже милосердный. Если бы я только мог повернуть все вспять. Я же не мог тогда знать. Да и она, насколько мне известно, ничего не знала. Думала лишь, что сын сошел с ума.

– Но почему она решила вам позвонить? Столько лет прошло с вашего прошлого разговора. Что же он такого натворил, что она надумала вновь с вами связаться?

– Он… он зашил себе рот. Нитками.

Неужели полное превращение в Крикуна заняло у него столько лет?

Блу остановила машину на маленькой, обсаженной деревьями парковке возле лечебницы Освальд.

– К тому времени, как я приехал, Крич заперся на чердаке, – продолжил святой отец. – Я пытался уговорить его выйти, но он не отвечал. По крайней мере, словами. Только играл на скрипке самую леденящую душу мелодию из всех, что я слышал. А пока играл, топал и смеялся по ту сторону двери, словно сам дьявол. Я так его и не увидел. Но почувствовал его присутствие. В этой скрипичной музыке. В этих неистовых звуках.

– И что потом?

– Я уехал. Раз ее сын не хотел меня впускать, больше я ничего сделать не мог. Посоветовал ей обратиться к психиатру. Еще несколько недель думал о произошедшем, но потом, как это часто бывает с воспоминаниями, оно выветрилось у меня из памяти. В следующий раз я услышал это имя, когда ты, Винчестер, выкрикнул его во время своего кошмара.

За годы службы Миллз бывал в психиатрической лечебнице Освальд бессчетное количество раз, однако в подвал ему раньше спускаться не доводилось. Внизу было холодно и царил полумрак.

В центре помещения гудели обогреватели. С подвесного потолка, которому явно не помешал бы ремонт, свисали лампочки – по одной над каждой из четырех угловых камер.

– После смерти доктора Букмена наши фонды почти иссякли, – пояснил доктор Ноулз, мужчина средних лет, чьи волосы были уже совсем седыми. – Очень некстати, если учесть, что лечебница сейчас переполнена как никогда.

Миллз лично поймал и арестовал по меньшей мере шестерых из нынешних здешних обитателей. Последними стали Брюс Бэгвелл и Салли Пратчетт. Бугимен и Зубная Фея. Их имена он уже записал у себя дома на стене.

– В настоящее время у нас на лечении находится пятьдесят два пациента, – поведал им доктор Ноулз. – На двенадцать больше, чем мы в состоянии принять. Отсюда и необходимость использования подвала.

Не став больше тянуть время, он указал на камеру в дальнем правом углу.

– А вот и он. Эдвард Крич. Могу вас заверить: он не покидал этих стен с тех пор, как поступил сюда четыре года назад. Предпочитает темноту. Как и все остальные размещенные здесь, внизу. Мы называем их нашими ночными совами.

Ноулз указал на зарешеченную камеру в двадцати футах слева от той, в которой содержался Эдвард Крич.

– А там ваш Бугимен, детектив Миллз. Брюс Бэгвелл.

Миллз подошел ближе. Им так и не удалось сшить Бугимену хоть что-то, кроме взлома с проникновением. Он никогда ничего не крал и никому не причинял вреда. Просто влезал тайком в чужие дома, прятался в шкафу или под кроватью, а когда наступал подходящий момент, выскакивал оттуда с громкими криками.

– Он что, спит?

– Да. Как я уже сказал, пик их активности приходится на ночь. Мы каждый день даем им успокоительные. Иначе они легко возбуждаются. – Бэгвелл, похоже, действительно спал на своей койке. – С его стороны было правильно обратиться к нам. Порой он плачет до тех пор, пока не уснет. Все из-за голосов, которые он слышит.

– После ареста я как-то спросил его, почему ему так нравится пугать детей, – сказал Миллз. – А он смерил меня взглядом и с абсолютно серьезным лицом ответил: потому что именно этим занимаются Бугимены.

– Подумать только, а ведь раньше он был обычным сантехником, – вздохнул доктор Ноулз.

Блу направилась к камере Эдварда Крича, отец Фрэнк последовал за ней.

Крич сидел на краю кровати, одетый в голубую форму пациента лечебницы. Упирался локтями в колени так, что его длинные запястья свисали вниз, словно резиновые. Волосы на голове отросли. Темные и растрепанные, они полностью скрывали опущенное вниз лицо.

– Эдвард Крич, – позвала Блу.

– Почему вы так долго? – прохрипел Эдвард. Пальцы на ногах у него были почти той же длины, что на руках.

Миллз извинился перед доктором Ноулзом и подошел к Сэм.

– Мистер Крич, вы не могли бы поднять взгляд от пола?

– Крич ушел. Он уже довольно давно здесь не появлялся.

У стены рядом с его кроватью стояла скрипка, а рядом с ней пюпитр и несколько разных смычков.

– Но он ведь не совсем ушел, правда? – спросил Миллз. – Он все еще играет на скрипке.

Доктор Ноулз приблизился и встал позади них.

– Он играет каждый вечер. Так ведь, Эдвард? Другим пациентам это нравится. А если он немного… перевозбуждается, мы его успокаиваем.

– Я играю, как Паганини, – произнес Крич, не отрывая глаз от пола.

– Ты его поклонник? – спросил Миллз.

– Вы верите в реинкарнацию?

– Нет.

– У них обоих синдром Марфана[7], – тихо сказал доктор Ноулз. – У него и у Паганини. – А потом повысил голос: – Эдвард, посмотри, пожалуйста, на нас. Эдвард!

Крич медленно поднял голову и длинными мозолистыми пальцами убрал со лба волосы. Его лицо было вытянутым, как и прочие части тела. Щеки впалые, глаза темные, кожа очень бледная. После зашивания рта прошло много лет, но попавшая тогда под кожу инфекция сделала свое дело – вокруг тонких губ остались шрамы, похожие на стежки на бейсбольном мяче.

– Некоторые считали Паганини дьяволом, – сказал Крич. – Они называли его дьявольским скрипачом.

– Так ты, значит, дьявол? – спросил Миллз.

Крич улыбнулся – похоже, это причинило ему боль, а потому длилось недолго.

– Конечно, мне доводилось совершать дьявольские поступки, детектив. Но больше я не буду.

Миллз достал из кармана рубашки список и поднес его к решетке.

– Ты умеешь читать?

– А вы умеете играть на скрипке? – спросил Крич.

Миллз схватился за решетку.

– Ты можешь просто ответить на мой вопрос?

Ладонь отца Фрэнка легла Миллзу на плечо.

– Держи себя в руках, Винчестер.

– Я умею читать, – сказал Крич.

Миллз просунул список через решетку. Крич сместился по кровати в сторону стены, стараясь быть подальше от его руки, будто Миллз держал горящий факел, а не лист бумаги.

– Это ты убил всех этих детей?

Они не сообщили доктору Ноулзу, зачем хотят поговорить с его пациентом. Тот внимательно наблюдал за происходящим, а когда его осенило, прошептал:

– Нет…

Глаза Крича нашли стоявшего за спиной Миллза отца Фрэнка.

– Мы с вами знакомы?

– Да, мы как-то разговаривали. – Голос отца Фрэнка дрогнул. – Ответь на вопрос, Эдвард.

– Как вы их нашли? – спросил Миллза Крич. – От них уже давно должны были остаться только кости.

– Так это ты убил тех детей?

– Я спрятал их глубоко в лощине, детектив. Там, где растут семена кошмара.

Миллз стукнул кулаком по решетке. Крич подпрыгнул и прижался к спинке кровати.

– Я делал то, что он мне велел.

– Он?

Крич умолк и провел рукой по волосам.

Миллз представил, как обритый наголо Крич шел по лесу тринадцать лет назад, когда Майкл и Кристина Букмены съехали с дороги и разбились насмерть.

– Это ты похитил Девона Букмена? Тринадцать лет назад?

Крич ухмыльнулся. Во рту у него не хватало зубов, а те, что остались, выглядели заостренными и были в таких пятнах, что Миллзу почудилось, будто это кровь.

– Да. Тогда все и началось.

Доктор Ноулз присел на корточки, опустив голову между колен, в попытке осознать, что человек, которого разыскивали за похищение детей в Крукед Три, последние четыре года находился у него на лечении, но никто об этом не знал.

– Кто похитил Блэр Атчинсон? – прошипел Миллз, просунув лицо между прутьями.

– Я не знаю, – сказал Крич.

– Кто прислал ту коробку с пропавшей кроссовкой Девона Букмена? – спросила Блу.

Крич уставился на них обоих. На лице застыло искреннее недоумение.

– Кто похитил Блэр Атчинсон? – загромыхал решеткой Миллз.

На этот раз его плеча коснулась Блу, мягко отстранив его от камеры.

– Эдвард, – продолжила она, – давай поговорим о книгах. Крикун в них – это выдумка. Городская легенда, которую дети пересказывают друг другу во время ночевки. Вымышленное чудище без рта. Так почему ты зашил себе рот, Эдвард? Ты обрил голову тринадцать лет назад. Зачем было ждать так долго, прежде чем зашить себе рот? Почему не завершить эту трансформацию раньше?

Глаза Эдварда наполнились слезами.

На лестнице появился уборщик. На его бежевой рубашке виднелась нашивка с именем «Натан». Не обращая ни на кого внимания, он принялся выгребать мусор из бачков, стоявших рядом с камерами, форменная кепка была низко надвинута на лоб.

– Не сейчас, Натаниэль. – Доктор Ноулз выпрямился, как и детективы заметив, что приход в подвал уборщика пробудил к жизни всех четырех находившихся здесь пациентов.

Брюс Бэгвелл теперь сидел на кровати. Женщина в дальнем углу придвинулась к решетке и, вжавшись в нее лицом, наблюдала, как извинившийся уборщик начал подниматься по лестнице, неся в руках пакет с собранным мусором. Пациент, скрытый во тьме другого угла, расхохотался и, чем дольше он смеялся, тем громче это делал. Крич вскочил на ноги – голова не доставала до потолка всего какой-то фут. Схватив скрипку, он начал играть. Поначалу медленно, а потом все яростнее и напористее, набирая обороты с каждым новым движением смычка.

– Тише там! – крикнул доктор Ноулз в сторону самой темной камеры.

– Эдвард, положи скрипку! – грозно сказал он Кричу.

И, наконец, сказал прижавшейся лицом к решетке женщине с сальными волосами:

– Салли, отодвинься от прутьев!

Салли? Салли Пратчетт?

Тут Миллза осенило. Зуб в коробке с кроссовкой Девона Букмена.

Это Зубная Фея. Монета – это Джулия. А птичий коготь похож на тот, которым Брюс Бэгвелл любил царапать изнутри дверцу шкафа.

Миллз оглядел все камеры.

– Он построил это место для них.

– Тишина! – заорал доктор Ноулз.

С первого этажа к ним вниз уже спешили двое санитаров с чем-то вроде газовых баллончиков в руках.

Блу достала из кармана сотовый, посмотрела на экран и бросила на Миллза взгляд, означающий: «Я должна ответить».

Скрипка Крича играла все громче, неистовее, будто в нее теперь вселился сам дьявол. Брюс Бэгвелл захлопал в ладоши и принялся скакать по своей камере.

– Детектив, – позвала Миллза Салли Пратчетт, и он обернулся на ее голос. – Ингрид Флинт была младшей из пяти детей. Единственной дочерью. Братья рассказывали ей истории о Зубной Фее. Мысль о том, что кто-то может ночью проникнуть в ее спальню и тайком забрать из-под подушки выпавший зуб, приводила бедняжку Ингрид в ужас.

– Салли! – прикрикнул на нее доктор Ноулз. – Хватит!

Санитар брызнул ей чем-то в глаза. Салли отскочила от решетки, вытирая лицо теми же руками, которыми успела вырвать зубы у маленького сына своей соседки и еще у четырех живших поблизости детей, прежде чем ее поймали.

– Один из братьев, – выкрикнула Салли, пока Брюс продолжал хлопать в ладоши, а Крич – играть на скрипке, – сказал ей: «Если ты не веришь в Зубную Фею, то она сама заберет зуб у тебя изо рта. Вырвет его ногтями. Прямо из десен». – Салли притворилась, будто собирается выдрать себе зуб, а потом прокричала: – И это стало ее ночным кошмаром.

Она снова схватилась за решетку и продолжила:

– В августе 1937 года Ингрид с родителями приехала из Айдахо, чтобы попасть на прием к дочери Бернарда Букмена, доктору Амелии Букмен. Из Блэквуда Ингрид вышла излечившейся.

Миллз подошел к Салли Пратчетт, но женщина сразу от него попятилась. Съежившись в углу камеры, она тоже начала хохотать.

Теперь в помещении стоял такой громкий шум, что отец Фрэнк зажал уши.

Санитары взялись успокаивать Бэгвелла, а доктор Ноулз влетел в камеру Крича, угрожая наказанием, если тот немедленно не отложит скрипку. Впрочем, это не помогло, а лишь подстегнуло его заиграть еще громче и яростнее.

Блу вернулась в подвал с каменным лицом.

– Что случилось? – спросил Миллз.

– Блэр Атчинсон жива. Она в Блэквуде. Была там все это время.

Эдвард Крич наконец прервал игру, чтобы проорать в сторону Блу:

– Я зашил рот, чтобы больше не есть их, детектив. Человек-кошмар всегда заставлял меня их есть.

Ранее

В Блэквуде стояло теплое солнечное утро.

Девону накануне исполнилось восемь, и дедушка Роберт подарил ему новую удочку. Бен пообещал взять его с собой на рыбалку, но только после того, как Девон позавтракает.

Сам Бен уже съел два тоста с маслом, намазанных клубничным джемом, приготовленным из ягод, совсем недавно собранных в саду Блэквуда. Нарезанные им для Девона дольки яблока остались на тарелке нетронутыми – рядом со шлепком арахисового масла, которое Бен плюхнул туда ложкой.

– Я могу просидеть здесь весь день, – сказал он младшему брату.

Девон обмакнул ломтик яблока в арахисовое масло и целиком отправил его в рот.

– Закрывай рот, когда жуешь, Девон.

Тот пытался, но кусок оказался слишком большим.

На кухню зашла мать, одетая лишь в прозрачную белую ночную сорочку, в какой ей точно не стоило разгуливать по всему дому. Даже не пожелав им доброго утра, она прошлепала босыми ногами по деревянному полу к раковине. Украшенный оборками низ сорочки едва прикрывал длинные бедра.

– Не пялься, – прошептал Девону Бен.

– Мама и папа больше не спят в одной комнате, – тоже шепотом ответил Девон.

– Ешь лучше, – сказал ему Бен.

Посмотрев на часы, он бросил взгляд в сторону раковины и, когда мать повернулась к ним, вытирая мокрый рот, случайно заметил сквозь просвечивающую на солнце ткань сосок. Из пучка на макушке выбивались пряди растрепанных светлых волос. Проходя мимо, мать легко коснулась плеча Бена.

– Я собираюсь вернуться в постель, – сказала она им.

После нее рядом с раковиной осталась открытая упаковка «Адвила». Обычно она принимала его, чтобы справиться с похмельем.

За то короткое время, что их мать была на кухне, Девон успел съесть еще два кусочка яблока. Бен внимательно осмотрел пол, чтобы убедиться, что Девон не скинул их туда, пока он не видел.

– Давай еще дольку, и мы пойдем.

Девон снова запихнул в рот весь ломтик целиком и вскочил со стула с удочкой в руке еще до того, как закончил жевать. С трудом проглотив, он обратился к Бену:

– А что будет, если мы сегодня поймаем кусок тела?

– Чего?

– Сегодня, на пруду. Что, если вместо рыбы мы выловим часть тела? Например, руку? Или голову, или еще что? Или даже мертвого маленького мальчика.

– Вряд ли. – Бен не сводил глаз с младшего брата. – У тебя на подбородке арахисовое масло.

По дороге к пруду, пока они плечом к плечу шли под нависающими ветвями, таща с собой удочки и коробки со снастями, Бен бросил на Девона очередной взгляд и спросил:

– Почему ты сказал такое?

– Сказал что?

– О том, что мы выловим из пруда части тела.

Девон пожал плечами.

– Просто стало интересно. А еще я узнал, чего папа боится больше всего на свете.

– Угу, и чего же?

– Быть похищенным.

– Но он ведь уже не ребенок. А взрослых не похищают.

Девон посмотрел на него снизу вверх, как на идиота.

– Мы всегда остаемся детьми. Хотя бы немного.

Тут его мысли, как это часто бывало, резко сменили направление – настолько его заворожили ветви деревьев, пока они шли под ними. Черные, тянущиеся к земле и словно обладающие собственным разумом ветки казались живыми, но были начисто лишены всякой зелени, даже мха на коре. Дедушка Роберт называл их марьими деревьями. Девон бродил между ними с видом, который показался Бену одновременно впечатленным и настороженным. Стоило Девону взмахнуть руками, как солнечный свет отражался от напяленных на худой бицепс часов «ролекс». Ему приходилось придерживать их, прижимая к себе локтем, чтобы они не сползали, ведь часы были слишком велики для его запястья.

– Зачем ты таскаешь дедушкины часы?

– Он подарил их мне.

Но это ведь были те самые часы, которые дедушка держал в ящике письменного стола в атриуме и сам надевал очень редко.

– Девон, ты снова заходил в ту комнату?

Брат не ответил. Над их головами порхала темная бабочка. Это был мотылек. Девон протянул к нему руку. Бен попросил его не трогать насекомое, сказав, что это плохая примета, но Девон все равно попытался до него дотронуться. Мотылек опустился на его палец, трепеща крылышками, словно в такт биению сердца. Через несколько секунд к нему присоединился второй, а затем на запястье присел и третий.

Бен махнул рукой и прогнал их прочь.

– Ну зачем ты? – разозлился Девон.

– Говорю же: плохая примета.

– Но если бы ты не трогал их, они бы покрыли всю мою руку. Как дерево в той комнате.

Мотыльки перелетели на соседнее дерево и теперь сидели на коре.

– Смотри, они пьют.

– Мотыльки не умеют пить, – возразил Бен, хотя и не был в этом уверен. То, что они делали на дереве в атриуме, было очень похоже.

– Дедушка называет их ночными бабочками, – сказал Девон.

– Угу. И что?

– Сейчас день.

Девон перекинул удочку через плечо и направился к пруду.